Love for another: a review of G.V. Moskvin's monograph «The evolution of M. Lermontov's prose» (2025)

Full Text

В современном цифровом эоне истории, да и, пожалуй, ещё раньше, начиная с антропоцентричного Нового времени, человек утратил интерес к Другому, стал не способен трансцендировать за пределы собственного «Я». Однако в литературоцентричной России художник слова всегда идёт по пути инициатических трансмиссий вопреки законам гипертренда Петровской эпохи и обнажает нам, выражаясь языком М.Ю. Лермонтова, «историю души человеческой». Этим и обусловлена актуальность новой монографической работы о творчестве М.Ю. Лермонтова, принадлежащей Георгию Владимировичу Москвину (Г.В. Москвин. Эволюция прозы М. Ю. Лермонтова. М.: Издательство Московского университета, 2025. - 368 с.), рискнувшему предложить не только новый взгляд на поэтику классика, заключающийся в комплексом, имманентном рассмотрении прозаического, поэтического и драматургического, но и в движении самого исследователя к Другому, который для него, применяя понятие Д.С. Мережковского, является вечным спутником (на протяжении всей своей научной жизни учёный погружается за ватерлинию творчества поэта).

Стержнеобразующим в архитектонике монографии является стремление автора работы показать четыре периода прозы Лермонтова с позиций последовательного и целостного творческого процесса. И для достижения поставленной цели Г. В. Москвин в четырех главах книги показывает особенности раннего и позднего лермонтовского идиостиля.

Первая глава – «Генезис прозы М. Ю. Лермонтова. Романтическая проза М. Ю. Лермонтова: роман “Вадим” как художественное обобщение раннего периода творчества (1831–1834)» – начинается с параграфов «Феномен обращения Лермонтова к прозе» и «Начало прозы Лермонтова», которые представляют неожиданный исследовательский ход: учёный обращает пристальное внимание на психологию творчества, стараясь выявить причины обращения М.Ю. Лермонтова к прозе как к принципиально иной форме художественного бытия. В этом контексте интересна и онтологически ценна мысль Г.В. Москвина о том, что сам М.Ю. Лермонтов, обращаясь к прозе, желает достичь в творчестве принципиально иного творческого «результата», поскольку для любого художника слова поэзия и проза имеют разную концентрацию художественного вещества. Пожалуй, это одна из блестящих мыслей в научной работе, которую можно было бы сравнить с размышлением В.В. Кожинова о космической природе поэзии (имею в виду труд «Стихи и поэзия»).

В последующих двух параграфах Г.В. Москвин подробно рассматривает историю создания романа «Вадим» и анализирует предпосылки его написания в тесной связи с лирикой (с. 81-91 монографии).

Далее во фрагментах о романе «Вадим» литературовед погружается за ватерлинию лермонтовского творчества и отыскивает (ему это удаётся) едва заметные, но важные душевные творческие движения поэта к прозе. Показателен исследовательский сюжет, связанный с анализом драматического произведения «Цыганы» (1829): «… даже в этом крохотном литературном фрагменте замечается тенденция к будущей прозе (лёгкая корректировка уровня притязаний цыган по сравнению с Загоскиным и замена пушкинского стихотворного пассажа (старик и Земфира) драматическим, написанным прозой» (с. 91 монографии).

В восьмом параграфе – «Роман “Вадим” как обобщение раннего творчества Лермонтова», которым завершается объёмная первая глава монографии, подводится в некотором смысле итог в размышлениях о юношеском опыте художника: «… в романе отразилось влияние поэтики и идей произведений западноевропейской (Гете, Шиллер, Шатобриан, Вальтер Скотт, Байрон, Гюго) и русской литературы (Пушкин, Бестужев-Марлинский, Загоскин)» (с. 110 монографии). В этом исследовательском фрагменте ещё раз говорится об источниках сюжета «Вадима»: устные предания Пензенской губернии, эпидемия холеры и крестьянские, солдатские бунты 1830–1831 гг., внутренние творческие предпосылки, связанные с демонской темой.

Вторая глава – «Становление прозы М. Ю. Лермонтова. Автобиографическая проза М. Ю. Лермонтова: роман “Вадим”, отрывок “Я хочу рассказать вам... ”, роман “Княгиня Лиговская”», состоящая из семи параграфов, на первый взгляд частично дублирует информацию из предшествующей главы, но книга, метафорически выражаясь, построена по принципу «концентрических кругов», когда мы неоднократно возвращаемся к исходному, в данном случае к положениям о романе «Вадим»: «роман «Вадим» оказывается способным объединить два возраста (ранний и молодой) художественной деятельности Лермонтова, роман «Княгиня Лиговская» — обозначить переход к зрелому, совершенному этапу творчества» (с. 115 монографии). И в этом случае исследователь снова стремится выявить и вскрыть внутренние законы творчества. Г.В. Москвину в параграфах данной главы удается «проследить динамику осуществления прозы Лермонтова в 1832–1837 гг., установить творческую логику её развития» (с. 116 монографии).

Третья глава – «Зрелая проза М. Ю. Лермонтова. Роман “Герой нашего времени”: идейная структура» – является органичным продолжением размышлений о становлении лермонтовской прозы, анализа «Княгини Лиговской». Она состоит из девяти параграфов, пронизанных онтологической проблематикой. Литературовед обращается к танатологической и телеологической темам, которые эксплицитно и имплицитно раскрываются в главном романе писателя: «Проблематика жизни и смерти, рождаясь из сочетания потребности разрешить вопрос и темы в конкретном произведении, представляет нерв мировоззрения Лермонтова» (с. 212 монографии). Герменевтическая реконструкция этоса смерти на материале диалога Вернера и Печорина кажется наиболее удачной в этой главе книги: Г.В. Москвин указывает на мнимою простоту этого философско-метафизического разговора о жизни и смерти, который подразумевает разрешение главного вопроса о смертности / бессмертии. Именно этот вопрос всегда указывает на творческую зрелость любого художника слова.

Четвертая глава – «Поздняя проза М. Ю. Лермонтова: роман “Герой нашего времени”, повесть “Штосс”, очерк “Кавказец”. Экзистенциальная парадигма в прозе М. Ю. Лермонтова», завершающая фундаментальное научное исследование, снова демонстрирует работу метода «концентрических колец»: литературовед возвращается к «Герою нашему времени», связывая его с неоконченным романом «Штосс». В этой главе, совсем небольшой по объёму, решается «вопрос преемственности по отношению к предшествующей прозе и возможной динамике её развития» (с. 266 монографии).

Эта глава потенциальна по своей сути: учёный показывает нам «окрестности» прозы М. Ю. Лермонтова, которая существует и развивается в контексте идейно-стилевого разнообразия отечественной литературы тех лет. Здесь же автор работы отмечает: «В ранней лирике Лермонтова, в период до начала его прозы, откровения, выражавшие потребность юного поэта в объяснении сущего для человека, возникали в минуты страдания любви или ощущения пустоты существования …» (с. 291 монографии). Именно в этих наблюдениях, связанных с синтезом поэзии и прозы, заключается новизна работы. И это единство характерно, по тонкому наблюдению Г.В. Москвина, для четырёх периодов прозы М.Ю. Лермонтова.

Именно имманентный подход к поэтике русского классика позволяет в его прозе увидеть символические просветы, связанные с лиричностью пейзажа, созданного по принципу рембрандтовского освещения, выводит исследователя на онтологические вопросы творчества.

20 ноября 2025 г.

About the authors

M. A. Dudareva

Author for correspondence.
Email: presidium@ssc.smr.ru

Dr. Sci. (Philol.)

References

Supplementary files