Legitimation of legal institutes as an actual political purpose
- 作者: Belyaev MA1
-
隶属关系:
- Voronezh State University
- 期: 卷 2, 编号 2 (2015)
- 页面: 56-62
- 栏目: Articles
- URL: https://journals.eco-vector.com/2410-7522/article/view/18023
- DOI: https://doi.org/10.17816/RJLS18023
- ID: 18023
如何引用文章
全文:
详细
In this article the author is considering the phenomenon of the juridical legitimation. During the reasoning the following is justified: (1) the legitimacy of the norms in modern democratic society is the criterion of the quality of the legal regulation; (3) legitimate norms, since they are a social fact, play a positive role in the processes of social and systematic integration. It is also set up that an optimal democratic mechanism of the legitimization of law is the subjects’ mutual acceptance of each other’s legal system. The acceptance has a multilayer dimension, but its legal part is just an intermediate phase, which terminates, according to A. Honnets’s concept, with the establishment of the integrative connection between an individual and the society. The conclusion is that the ideological support of legitimizing of law is an actual political task of the contemporary state.
全文:
В настоящей работе я намереваюсь обосно- вать тезис о том, что придание действи- тельности правовым институтам нуждается в определенной стратегии, методологическом обеспечении и моральном основании. Говоря иначе, в нашей стране намечается тенденция вхождения легитимации права в круг проблем правовой политики. Главная цель работы - по- казать, почему такого рода расширение объек- тивно и необходимо для непрерывного развития общества в целом. Правовой политикой принято называть «на- учно обоснованную, последовательную и сис- темную деятельность государственных и муни- ципальных органов по созданию эффективного механизма правового регулирования, цивилизо- ванному использованию юридических средств в достижении таких целей, как наиболее полное обеспечение прав и свобод человека и гражда- нина, укрепление дисциплины и правопоряд- ка, формирование правовой государственности и высокого уровня правовой культуры и жизни общества и личности»1. Из приведенного оп- ределения вытекают такие свойства правовой политики, как целенаправленность, последова- тельность, иерархичность (предметных полей, целей, средств2). Суммируя их, можно сказать, См.: Большой юридический словарь / Под ред. А. В. Малько. М.: Проспект, 2010. С. 35. В качестве иллюстрации свойства иерархичности пра- вовой политики можно обратиться к работе А. В. Малько и Д. В. Храмова «Судебно-правовая политика: общетео- ретический аспект» (Российская юстиция. 2012. № 1), где средства правовой политики располагаются по степени общности (от концепций и доктрин к разъяснениям высчто правовая политика есть коллективная дея- тельность по реализации позитивных юриди- ческих ценностей. Соединение рационального (всякая деятельность основана на разумности субъекта или множества субъектов) и аксиологи- ческого компонентов здесь отнюдь не случайно, ниже будет показан его прагматический смысл. Право является ценностью только в том слу- чае, когда население понимает и признает имен- но правовой способ разрешения социальных конфликтов в качестве желательного. В этой иде- альной ситуации (когда спрос на право велик, а на альтернативные регуляторы - сопоставимо мал) можно говорить о том, что право в данном обществе обладает легитимностью. Легитим- ность, как заявляют некоторые ученые, для пра- ва является субстанциальным атрибутом3. Не- мыслимо существование нелегитимного права, а если таковое и существует, то лишь формально (причем формальность здесь следует понимать как синоним поверхностного, пустого бытия). Однако не следует приравнивать формальное и нейтральное, полагая, что лишенное всеоб- щего признания право существует незаметно, не оказывая на реальную жизнь отрицательного воздействия. В действительности все наоборот: наличие нелегитимного права либо ведет к ис- чезновению авторитета власти, либо порождает «теневое право» (квазинормативную систему, выступающую основанием реального порядка, ших судебных органов по вопросам применения норм, относящихся к судебно-правовой политике). Денисенко В. В. Легитимность как характеристика сущности права. М.: Юрлитинформ, 2014. или, что то же самое, институты, подменяю- щие собой и власть, и гражданское общество). Таким образом, право, утратившее понимание и признание, но сохраняющее формально свое действие, объективно вредит общему благополу- чию. С этой точки зрения становится ясно, что изучение уровня и динамики спроса на право не может не находиться в числе постоянных по- литико-правовых задач государства как главного непосредственного законодателя4. Мониторинг качества правового регулиро- вания не может опираться на единственный критерий, т. е. быть сосредоточен вокруг идеи эффективности, как бы мы ее ни понимали. Эффективность права, т. е. соответствие норма- тивных регуляторов определенным целям, лишь косвенно и неполно отражает субъективное от- ношение граждан к праву. Тому есть как минимум три причины. Во-первых, население плохо себе представляет цели государства, особенно в тех случаях, когда государство само недостаточно четко и последовательно их декларирует. Во-вто- рых, население не имеет объективной картины правовой жизни и может судить о том, хоро- ши ли законы или суды, по своему собственно- му - одностороннему и ограниченному - опы- ту (в который, естественно, не входит активная преобразовательная работа с массивом законода- тельства, например, или систематизация юриди- ческой практики). В-третьих, никакие интересы населения не могут быть соизмеримы с повыше- нием эффективности права. Так обстоит дело во- все не потому, что эти интересы стоят в ценност- ном отношении выше государственных (такое не исключено, но и не обязательно), и не потому, что государство и народ пребывают в перманент- ной оппозиции друг к другу (на практике такая ситуация тоже возможна). Речь идет о несоизме- римости в буквально-математическом смысле, и причина предельно проста: право есть нечто формальное и единообразное, в то время как гражданское общество содержательно и разноо- бразно и в каком-то отношении не терпит идеи унификации (а эффективное право предполагает эффективную унификацию, снижение степени Это ни в коей мере не означает, что мониторинг во- стребованности правовых инструментов может быть монопольно присвоен властью. Жизнь учит нас, что по- добного рода ситуации приводят к торжеству пассив- ного отношения к делу (ведь за мониторинг как элемент компетенции кто-то должен отвечать, а лучший способ избежать ответственности - изобразить дело так, буд- то бы с течением времени ничего не меняется), гермети- зации знания и в конце концов искажают его, делая не- различимыми и те крупицы истины, что удается собрать посредством эмпирических исследований. К счастью, в России есть позитивные примеры негосударственных исследовательских институций (Институт проблем пра- воприменения при Европейском университете в Санкт- Петербурге - самый известный в их ряду), всерьез ори- ентирующихся на эмпирическое правоведение. разнообразия, что в свою очередь делает обще- ство более управляемым). Субъективное отношение к праву выражается в понятии «признание». Если формальное ра- венство выступает необходимым условием реа- лизации права, то признание - сложное многоу- ровневое отношение, которое может быть только взаимным, - есть условие достаточное. Признание того или иного порядка посто- янно проблематизируется в тех системах, где существуют избыточно произведенные значе- ния5. Общество - яркий пример такой систе- мы. Если бы в обществе управление обеспечи- валось только наличием прямых и обратных связей между управляющими и управляемыми, в нем отсутствовали бы актуальные конфликты и рассогласования. В идеальной ситуации, если регулирующая информация доведена до конеч- ного потребителя, последний не может не отре- агировать надлежащим образом. Но этот идеал присущ только технике, а не человеческим кол- лективам. Что же особенного мы видим в обществе с точки зрения логики управления? Во-пер- вых, управляемые подсистемы являются живы- ми - способными к поддержанию собственного существования, сознательными, как следствие - рефлектирующими. Рефлексия здесь понимает- ся традиционно - как способность сделать себя (содержание своего сознания) предметом ана- лиза. Ближайшим следствием этой способности выступает дистанцирование от управленческой ситуации: сигналы по-прежнему приходят, но вы- полнение команд запаздывает или вовсе не на- ступает. Для управляющей системы это означает сбой привычной последовательности, отклоне- ние, некий сигнал о неблагополучии. Во-вторых, общество пронизано множеством нетехниче- ских связей. По мысли Ю. Хабермаса, человек как родовое существо «учится не только в сфере технически применимого знания, являющего- ся решающим для развития производительных сил, но и в сфере морально-практического созна- ния, решающего для структур интеракции. Пра- вила коммуникативного действия развиваются, В социальной эпистемологии принято различать проб- лематизацию и легитимацию (обоснование). Если в про- цедурах обоснования те или иные формы социокуль- турного опыта утверждаются в качестве приемлемых, адекватных и санкционированных в рамках определен- ной культурной традиции, что практически освобождает субъекта, культивирующего эти формы опыта, от сомне- ний в адекватности избранной поведенческой стратегии, то проблематизация, напротив, подвергает их эксплика- ции и сомнению, вводя их в сферу рационального ана- лиза. По определению М. Фуко, проблематизация - это совокупность дискурсивных и недискурсивных практик, вводящих нечто в игру истинного и ложного и консти- туирующих эту игру в качестве объекта мысли (будь то в форме морального размышления, научного позна- ния, политического анализа и т. п.). разумеется, в реакции на изменения в области инструментального и стратегического действия, но следуют при этом своей собственной логике»6. Собственная логика нетехнических действий (основанная, как представляется, скорее на коо- перации, чем на конкуренции) не позволяет нор- мативным системам беспредельно разрастаться. Управляющие значения перестают быть очевид- ными, не воспроизводятся автоматически, требу- ют более или менее осмысленного доказательства права на существование. Выражаясь афористич- но, чтобы быть достаточным, нормативно-право- вому регулированию необходимо стать избыточ- ным. И действительно, поверх массива обычных норм, дифференцированных по отраслевому признаку, возникают нормы второго уровня (его можно было бы назвать «метаправом»), регули- рующие порядок введения, изменения, отмены, интерпретации правовых актов и уже в силу этого не привязанные к конкретному их содержанию. Спору нет, в любой правовой системе есть по- добного рода регуляторы, но вполне очевидно, что, будучи отчужденными от населения в той же мере, что и основной массив права, они остаются декларативными. Преодолеть подобного рода от- чуждение можно лишь через определенные демо- кратические процедуры. Технически неконтролируемое перепроизвод- ство значений или управляющих сигналов пред- полагает достижение консенсуса по поводу того, какие из них будут считаться приемлемыми. Сто- ронники критической теории общества полагают, что приемлемость правила поведения обусловле- на приемлемостью процедуры обсуждения дан- ного правила. Если речь идет о правовой норме (свойством которой выступает всеобщность), то в процесс обсуждения должно быть вовлечено как можно больше субъектов из числа заинтере- сованных в осуществлении данной нормы. Вовле- чение в свою очередь невозможно без взаимного признания государства и гражданского общества. Следовательно, мы вправе заявить, что взаим- ное признание является необходимым условием юридической легитимности. Обратная ситуация, при которой между властью и обществом нет нор- мальной коммуникации, но присутствует полно- ценно реализующаяся система законодательства, безусловно, возможна - но только не в условиях демократии. Исполнимость норм может не за- висеть от взаимного признания только там, где уничтожено глобальное разнообразие мнений, точек зрения, идеалов и картин мира. Тогда пра- во эффективно только в силу совпадения с голой силой. Но этот случай здесь не рассматривается. Согласно идее А. Хоннета, признание пред- ставляет собой многослойное измерение, ко- Habermas J. Zur Rekonstruktion des Historischen Materialismus. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1976. S. 163. торое присуще любым межсубъектным взаи- моотношениям и одновременно оформляет их нормативно. Взаимное признание имеет первостепенное значение для двух процессов. Во-первых, для конструирования полноценной идентичности субъекта. Взаимное признание субъекта является одной из предпосылок прео- бразования здорового позитивного отношения к самому себе в самосознание и самоуважение, что, в конечном счете, и обусловливает форми- рование полноценной идентичности. Во-вто- рых, взаимное признание играет немаловажную роль в процессе создания и поддержания ин- теграционного потенциала общества, так как, по мнению немецкого ученого, самосознание об- щества во многом определяется степенью инсти- туционализации взаимного признания. Таким образом, основная идея Хоннета заключается в следующем: общество конструируется как общ- ность именно благодаря взаимному признанию его членов7. Внимания заслуживает типология призна- ния, представленная А. Хоннетом в работе «Борьба за признание». Опираясь на три формы социального взаимодействия - эмоциональные отношения, правовые и ценностные, Хоннет вы- деляет три сферы, или измерения, взаимного признания: эмоциональное признание, право- вое и социальное. В основе первого измерения лежит принцип взаимной любви, симпатии и заботы. Признание на этом уровне выражается в непрерывности вза- имного эмоционального внимания и базируется, по словам Хоннета, на балансе между привязан- ностью и самостоятельностью, между симбио- зом субъектов и самоутверждением личности. Первостепенное значение в таких отношениях приобретает признание автономии другого, что возможно лишь при сохранении вышеназван- ного баланса. Именно в этой сфере при удачном построении отношений субъект формирует до- верие к самому себе. Хоннет специально акцен- тирует внимание на этом понятии, так как счита- ет доверие к самому себе необходимым условием для того, чтобы на следующем уровне субъект мог сконструировать свою автономную идентич- ность. Нарушение баланса выражается в лише- нии субъекта какой-либо автономии, например возможности свободно распоряжаться своим те- лом. Это является причиной унижения, разруша- ющего элементарное доверие субъекта к самому себе, что происходит, к примеру, при физиче- ском насилии. Вторая сфера признания принципиально от- личается от первой тем, что принцип правового равенства не ограничен эксплицитно первич- Honneth A. Kampf um Anerkennung: Zur moralischen Grammatik sozialer Konflikte. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1992. ными отношениями, такими как дружба или любовь, характерными для эмоционального признания. Взаимное признание на этом уровне выражается в следующих отношениях: субъект признает нормы общества путем интернализа- ции генерализованного Другого, который посто- янно напоминает субъекту о его обязанностях по отношению к другим. В тоже время со сторо- ны других членов общества данный субъект мо- жет признаваться носителем индивидуальных неотъемлемых прав. Подчиняясь одному зако- ну, субъекты, по словам Хоннета, признают друг друга лицами, способными в своей автономии рационально относиться к моральным нормам. Таким образом, при взаимном правовом призна- нии субъект осознает себя не только носителем неотъемлемых прав, но и моральным субъектом. Третья сфера признания, а именно сфера взаимного социального признания, базируется на принципе учета достижений и заслуг перед обществом. Социальная значимость субъекта зависит от того, какой вклад этот субъект может внести в реализацию общественных целей. При этом субъекты одного общества, подчеркивает Хоннет, могут уважать и признавать друг дру- га только тогда, когда они разделяют ценности и цели данного общества. Эти ценности нагляд- но показывают им значение конкретных лич- ностных качеств индивидов для жизни других представителей этого общества. Речь идет о суб- ординации этих качеств и способностей внутри ценностной сферы этого общества. Таким обра- зом, в сфере социального признания первосте- пенное значение приобретают индивидуальные качества, которые делают каждого субъекта не- повторимым и благодаря которым достижения субъекта имеют большую практическую цен- ность для данного общества. Субъект, испы- тывающий социальное признание со стороны других членов общества, позитивно относится к своим конкретным качествам и способностям, что ведет к формированию его самопризнания. Именно самопризнание позволяет субъекту ин- туитивно полагаться на то, что его способности и личностные качества будут признаны осталь- ными членами общества как ценные. Итак, в идеале последовательное приобре- тение взаимного признания во всех трех сферах является предпосылкой для успешного констру- ирования идентичности «Я». В то же время фор- мы непризнания, соответствующие трем выше- названным сферам, могут выступать в качестве барьеров на пути формирования позитивной идентичности. Концепция А. Хоннета, как мы видим, с одной стороны, развивает мысль Ю. Хабермаса о «соб- ственной логике нетехнических действий» вну- три любой социальной системы, с другой - де- монстрирует роль психологического фактора в социализации человека, показывая, что всякий индивид обретает устойчивое «Я» только в раз- нообразных взаимодействиях с другими. Подобно отсутствию полноценной, эмоци- онально наполненной межличностной ком- муникации отсутствие содержательного взаи- модействия государства и общества действует на правовую идентичность разрушительно. Дефицит легитимности правовых институтов возникает в ситуации господства системной ин- теграции над интеграцией социальной. В этом случае возникает неосознанная потребность выравнивания данной диспропорции, побочно выраженная в так называемых парадоксах пра- вового регулирования, о которых следует сказать несколько слов. Парадоксальной ситуацией в правовом регу- лировании признается падение эффективности реализации права несмотря на интенсифика- цию законотворческой (в широком смысле этого слова) деятельности8. Известный американский ученый Касс Санстейн в качестве типичного парадокса указывает ситуацию, когда регули- рующее воздействие, направленное на умень- шение определенных рисков, способствует в действительности их увеличению. Другой тип парадокса - когда ужесточение юридической ответственности обладает дестабилизирующим эффектом и провоцирует движение вспять (об- винители не обращаются в суды с требованиями максимального наказания, предусмотренного законом, т. е. правоохранительная система дей- ствует вразрез с интенцией законодателя)9. Каждый конкретный случай, в котором обнару- живаются парадоксы, удовлетворительно объяс- няется эмпирически, но дальнейшее обобщение, как представляется, к полноценным результатам не приводит. При этом парадокс регулирования не носит эпистемологического характера, так как внутри соответствующих жизненных ситуа- ций не возникает познавательных трудностей (та- ких как невозможность верификации гипотез или двусмысленность словоупотребления). Система правоотношений достаточно прозрачна с точки зрения научного изучения, поскольку изначаль- но запланирована как рациональная. Противо- речие, неувязка состоят лишь в том, что усилия, приложенные к отдельным элементам правовой системы в целях эффективного регулирования об- щественных отношений, приводят в итоге к про- тивоположному результату. Поскольку с точки зрения неоинституци- онализма качество правового регулирования См., напр.: Gunsteren H. R. van. The Quest for Control: A Critique of the Rational-Central-Rule Approach in Public Affairs. London: John Wiley, 1976. Sunstein C. R. Paradoxes of the Regulatory State // The University of Chicago Law Review. 1990. Vol. 57. № 2. Pp. 407-421. напрямую зависит от того, снижаются ли транс- акционные издержки, несомые субъектами права в процессе разрешения споров (юрисдик- ционные отношения, конечно, по степени важ- ности сопоставимы с осуществлением принад- лежащих субъектам правомочий, где издержки также могут расти), можно было бы сказать, что неутешительным итогом возрастающей оптими- зации правового регулирования является имен- но рост подобного рода издержек. Прогнозируе- мое завершение этого процесса весьма очевидно: возрастающие расходы делают обращение к офи- циальным инстанциям непривлекательным. Следовательно, вырастает спрос на неофици- альные институты разрешения конфликтов. Об опасности такого положения дел было достаточ- но сказано выше. Итак, качество правовых институтов напря- мую зависит от уровня спроса на право. Если по- следний отсутствует, нет смысла доказывать, что законодателем были спроектированы чудесные, логичные и сверхсовременные правовые сред- ства, а правоприменители - в силу злого умы- сла, конечно же, - не желают все это проводить в жизнь. Нужно как-то иначе смотреть на ситуа- цию в целом, дабы ее понять и изменить. Следующий мой тезис звучит так: качество права следует не только изучать, но и регулиро- вать. При этом опорой регуляции должны вы- ступать некоторые простые, но эмоционально окрашенные идеологемы, позволяющие интер- претировать себя всякий раз при сопоставлении сущего и должного и выносить суждение о не- достаточной представленности в реальных от- ношениях. С этой точки зрения даже принцип формального равенства является идеологемой, поскольку базируется на гегельянской трактов- ке свободы как разумно понятой необходимости целого (или даже господства целого) по отноше- нию к любой части. Выравнивание социальной и системной интеграции является либо созданием, либо восстановлением взаимного признания госу- дарства и личности. Следовательно, оно имеет ярко выраженный идеологический контекст. Это доказывается доводом от противного: вообразим, что, принимая стратегическое политико-правовое решение, мы оперируем лишь численными данными относительно состояния правопорядка. Однако набор эмпи- рических показателей - независимо от пол- ноты - не содержит целей дальнейшего раз- вития (поскольку целеполагание есть уже разрыв с фактичностью), значит, интерпрета- ция результатов подобного рода мониторинга может быть любой, поскольку зависит от че- го-то внеположенного по отношению к факту. Следовательно, принятие решения требует наряду с эмпирической основой чего-то иного, того, что отсутствует как материальный объект или событие, но присутствует в виде проекта. А это и есть идеологема. Останавливаясь на последнем тезисе, я вслед за Д. Беллом буду понимать под идеологией сис- тему убеждений, сплавляющую идеи с эмоциями и превращающую их в рычаги социального дей- ствия. Предрасположенность к идеологизации действительности составляет необходимый ком- понент мышления, точно так же как идеологиче- ские отношения имманентно присущи обществу. Не будет ошибкой предположить, что двум спо- собностям сознания соответствуют две функции идеологии: идеология есть средство формирования социально-априорного в мировоззрении. Это вытекает из самого характера идеологического знания, предписывающего реальности то, какой ей следует быть, но не описывающего какую- либо наличную действительность. Сознание открыто к представлению о желательном как возможном. Открытость означает способность включаться в символическое пространство, по- рождаемое идеологией, воспринимать ценно- сти, штампы, установки, оценки, проекты, цели, предполагаемые данной концепцией, трансли- ровать их (не обязательно в макромасштабе). От- крытость - это также и способность защищать идеологию; идеология есть способ производства субъ- ектов власти и подчинения. Это вытекает из про- ективности любого идеологизированного созна- ния (от обычного целеполагания, совершаемого внутри деятельности, идеологическое мышле- ние отличается только явной утопичностью про- ектов). Открытость и проективность сознания как социальной способности личности усваивать базовые культурные коды, символы обусловли- вают и приемлемость идеологического воспри- ятия общества, и его чрезвычайную распростра- ненность. В результате мы имеем постоянно циркулирующие в общественном сознании иде- ологемы - особые ментальные конструкты, предназначенные исключительно для апри- орного, внеисторического и некритического взгляда на мир. Само движение мысли в этих «продуктах» прекратилось, они легко воспри- нимаются и передаются, но их очень трудно расшифровать. Всякая идеологема не имеет истории, она всегда присутствует как бы в на- стоящем времени, в этом ее особенность и сила, поэтому критика всякой идеологической уста- новки либо выходит в сферу философской рефлексии (лишаясь возможности стать обще- доступной), либо возможна с позиции анало- гичной, но другой по содержанию установки. Эпистемологические особенности идеологем сами по себе мало что значат без «коммунального эффекта» (выражение А. А. Зиновьева), т. е. при- родной склонности людей к общению с себе по- добными. Общение представляет собой разно- видность деятельности, следовательно, почти всякая идеология может вызвать к себе значи- тельный интерес, ведь она постулирует значи- мость коллективных действий на основании единообразно понимаемых ценностей и анти- ценностей. Важнейшие юридические принципы весь- ма близки к идеологемам. Сходство очевидно: любой принцип, например формальное равен- ство субъектов, выполняет консолидирующую функцию, являясь продуктом доминирующих традиций, умонастроений и философских идей. Суждения, выражающие правовые принципы, стоят в стороне от дихотомии истинного и лож- ного, принадлежа к сфере желательного и воз- можного, их история не отражается на их су- ществовании. Критика принципа формального равенства возможна только с позиции другой идеологемы (тут могут быть разные варианты - марксизм, анархизм, феминистское понимание права и т. д.) Неоспоримым фактом является постоянное расширение правовой системы (при этом мож- но долго размышлять и спорить о соотношении интенсивного и экстенсивного способов ее рас- ширения, но это вряд ли продуктивно). Следо- вательно, каким бы ни был уровень признания того или иного правового института на опре- деленный момент времени, мы не можем быть уверены, что рост законодательства и «уплот- нение» ведомственного нормотворчества, равно как и возрастание объемов судебной практики, не повлияют на уровень взаимного признания власти и общества, зафиксирован- ный некоторым научным способом. Поэтому любого обоснованного знания о качестве пра- вового регулирования еще не достаточно для обеспечения осуществления таких идеалов, как демократия, свобода личности, верховенство права. Да и в самой идее реформирования пра- ва посредством манипуляций с законодатель- ным материалом скрыт некий порок. Конечно, никто не пытается поставить под сомнение потребность в качественной законодательной технике. Работа с юридическими текстами, преследующая цель их усовершенствовать в структурном и семантическом отношениях, составляет conditio sine qua non демократиче- ского государства. Но ценность права в глазах граждан в очень малой степени зависит от бле- стящей (или, напротив, неудачной) формы его изложения. Куда как важнее, например, чтобы расходы на защиту нарушенных субъективных прав были соизмеримо меньше оценочной сто- имости защищаемого блага или чтобы правила судопроизводства действительно соблюдались всеми участниками процесса, да и судом тоже. Уважение к законности и правопорядку зави- сит от того, является ли правовой идеал реаль- ным, а этого нельзя достигнуть одной лишь юридической техникой. Представляется, что пришло время сделать несколько важных выводов. По мере своего развития правовая система становится все более рациональной. Существен- ным признаком рациональности системы явля- ется ее способность осознавать себя, т. е. рефлек- тировать. Возникающие внутри правовой системы парадоксы регулирования могут пониматься как знаки, указывающие на наличие в праве наряду с нормативным субъективно-ценностного ком- понента. Субъективность правовой системы - это рефлексивное выражение того, что люди, при- тязающие на взаимное признание, либо относят право к сфере, где данное притязание может быть удовлетворено, либо дистанцируются от права. И это - главный показатель качества правовой системы в целом. Поскольку эффективность объективного права производна от его признания среди насе- ления, глобальной задачей правовой политики становится легитимация действующего право- порядка. На практике эта задача не может быть ре- шена без использования идеологического обес- печения. Соединение рационального и цен- ностного компонентов права, обеспечиваемое идеологемой, всегда необходимо там, где нет возможности значительно снижать объемы нор- мативного регулирования. Задача легитимации того или иного правового института выходит далеко за пре- делы собственно законотворческих действий, поскольку включает в себя работу не только с негативными или позитивными фактами, но и со смыслами. Работа с юридическими ценностями и смыслами должна стать предметом правовой политики, во всяком случае до той поры, пока институты гражданского общества не смогут взять ее на себя.×
参考
- Большой юридический словарь / Под ред. А. В. Малько. М.: Проспект, 2010.
- Денисенко В. В. Легитимность как характеристика сущности права. М.: Юрлитинформ, 2014.
- Малько А. В., Храмов Д. В. Судебно-правовая политика: общетеоретический аспект // Российская юстиция. 2012. № 1.
- Честнов И. Л. Социокультурная антропология права как постклассическая научно-исследовательская программа // Российский журнал правовых исследований. 2014. № 4 (1).
- Habermas J. Zur Rekonstruktion des Historischen Materialismus. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1976.
- Gunsteren H. R. van. The Quest for Control: A Critique of the Rational-Central-Rule Approach in Public Affairs. London: John Wiley, 1976.
- Honneth A. Kampf um Anerkennung: Zur moralischen Grammatik sozialer Konflikte. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1992.
- Sunstein C. R. Paradoxes of the Regulatory State // The University of Chicago Law Review. 1990. Vol. 57. № 2.
补充文件
![](/img/style/loading.gif)