Gaps of socio-economic bases of criminalization

Full Text

Введение Нужно иметь в виду, что воздействие, оказываемое уголовным законом, гораздо сильнее воздействия, оказываемого посредством других отраслей права и при этом возникает больше негативных последствий. Таким образом, правило соразмерности положительных и отрицательных последствий криминализации проявляется в установлении уголовной наказуемости деяния, которое допустимо только тогда, когда положительные социальные результаты применения уголовного права существенно превзойдут неизбежные отрицательные последствия криминализации. Данное основание относится к группе социально-экономических. Пробелы социально-экономических оснований криминализации Нежелательные результаты применения уголовного закона достаточно разнообразны. Помимо криминализации индивидуального сознания осужденных, ослабления поддерживаемых ими социально полезных связей и нарушения функционирования экономики из-за выключения значительного числа граждан из различных сфер социально-экономической деятельности необходимо отметить также снижение полученной до осуждения профессиональной квалификации преступников вследствие отбывания наказания и необходимость несения дополнительных затрат на их ресоциализацию в постпенитенциарный период. Так А.И. Коробеев относит наличие вреда, заключающееся в том, что криминализации подлежат только те деяния, которые «причиняют достаточно серьезный материальный и моральный вред обществу» [Коробеев, 1987: 4]. При этом при определении санкции в расчет принимается ценность объектов уголовно-правовой охраны и величина причиняемого вреда. Таким образом, размер причиняемого деянием вреда влияет не столько на его криминализацию, сколько на размер санкции, то есть на пенализацию. Включение указанного правила в число оснований криминализации в качестве самостоятельного представляется не вполне обоснованным, поскольку таковое охватывается правилом общественной опасности. По нению И.М. Гальперина, который выделяет определение возможности системы уголовной юстиции в борьбе с определенными деяниями в качестве единого принципа криминализации без разделения на наличие материальных ресурсов для реализации уголовно-правового запрета и процессуальную осуществимость преследования [Гальперин, 1972]. С одной стороны, действительно крайне важно наличие необходимых ресурсов для реализации запрета. С другой, уголовный закон, пишет В.И. Курляндский, устанавливает ответственность за определенный вид деяний, может быть практически функционален и достаточно эффективен лишь в том случае, если все предусмотренные нормой признаки состава преступления нормально доказуемы [Курляндский, 1975]. Иными словами, уголовное преследование должно быть процессуально осуществимо. Правоприменительная практика выработала ряд требований, которые следует соблюдать для достижения указанной цели. Например, «ни при каких обстоятельствах не должно криминализироваться деяние, которое требует доказывания всех существенных моментов субъективной стороны состава преступления, что представляет наибольшие трудности и сопровождается наиболее частыми ошибками» [Злобин, 1982: 5]. Помимо формально-юридической возможности доказывания существует и нравственно-правовая сторона данной проблемы. Реакция государства на преступление не должна быть аморальной, в связи с чем не рекомендуется криминализировать деяние, доказывание совершения которого возможно лишь: 1) при провоцировании продолжения преступных действий; 2) с нанесением «ущерба для неприкосновенности частной жизни и отношений доверия между близкими людьми» [Кенни, 1949]; 3) на основе показаний сообщников или тех, в чьих интересах совершено преступление. Общее требование к криминализации деяний в данном аспекте состоит в необходимости предварительного рассмотрения вопроса о том, какими средствами придется доказывать его совершение. При этом представляется, что разделение принципа учета возможностей системы уголовной юстиции на две составляющие (процессуальная осуществимость преследования и наличие ресурсов для криминализации) весьма спорно в связи со следующим. При соблюдении правил осуществимости преследования, но отсутствии необходимых ресурсов для такового, уголовный закон не будет исполняться по той простой причине, что его негде и некому будет исполнять. Если же необходимые ресурсы присутствуют, но правила осуществимости преследования не соблюдены, правоприменители остаются бессильны в связи с невозможностью доказывания состава преступления. Что касается вопроса социально-психологического основания криминализации, то «уголовно-правовой запрет оправдан лишь тогда, когда общественной психологией и правосознанием та или иная разновидность отклоняющегося поведения воспринимается как требующая уголовно-правовой наказуемости», - пишет А.И. Коробеев [Коробеев, 1987]. Следовательно, признание деяний преступными не представляется возможным без учета социально-психологических и исторических факторов, так как - «без соответствия этих процессов уровню развития общественного сознания и состоянию общественного мнения нормы уголовного права пишет С.В. Полубинская, будут бездействовать или, действуя только благодаря государственному принуждению, не будут выполнять свои функции» [Полубинская, 1981]. Для того, чтобы нормы уголовного закона могли реально воздействовать на поведение людей, они должны быть социально-психологически и традиционно-исторически обоснованы. М.И. Бобиева указывает в этой связи: «Любые нормативные системы и уложения останутся формальными сводами, если не будут использованы социально-психологические закономерности организации и регуляции поведения людей и отношений между ними» [Бобиева, 1978]. Например, С.В. Полубинская считает, что главный социально-психологический фактор криминализации состоит в том, что объявление деяния уголовно наказуемым должно одобряться обществом: «Криминализация любого деяния должна быть «морально обоснована», т.е. должна получить моральную поддержку большинства членов общества в связи с отрицательной моральной оценкой криминализируемого деяния» [Полубинская, 1981]. Как известно в своем формировании общественное сознание испытывает воздействие целого ряда случайных моментов, например, совершенного кем-то тяжкого преступления, возбуждающего общественное мнение. Вследствие влияния таких факторов общественное мнение не всегда адекватно общественной потребности. Здесь вполне естественно требование об усилении наказания за совершенное преступление, которое исходит от родственников потерпевшего. Также совершенно логичным выглядит и обратное требование со стороны близких преступника. Таким образом, в общественном мнении существуют как предрассудки, так и представления, зачастую отражающие объективные потребности и правильные тенденции действительности. Они оказывают серьезное влияние на общественное мнение в целом. Поэтому, предрассудки общественного мнения являются существенной частью общественного сознания и не могут быть отброшены в процессе законотворчества. «В противном случае, - пишет С.В. Полубинская,- могут наступить те же последствия, что и при игнорировании всех представлений и идей, составляющих общественное мнение» [Полубинская, 1981]. Например, по мнению И. Анденс, находясь под влиянием исторических традиций, человек вынужден выбирать между различными социальными нормами, так как «моральному воздействию права противостоит моральное воздействие группы, страху перед юридическими санкциями - страх перед групповыми санкциями, диапазон которых достаточно широк - от потери социального статуса до экономического бойкота, насилия и даже убийства» [Анденс, 1979]. Рассматриваемая в этом качестве мораль, которая содержит определенную систему нравственных ценностей, на которые ориентируется личность, следовательно, мораль осуществляет регулятивную функцию. Вообще законодатель должен стремиться к тому, чтобы со стороны общественного мнения применение уголовного права как способа регулирования поведения в обществе оценивалось как полезное. Такая оценка возникает, как правило, тогда, когда становится очевидно, что иные механизмы социального контроля не дают необходимого результата. Признание обществом необходимости применить уголовно-правовой запрет для регулирования общественных отношений выступает для законодателя главным социально-психологическим основанием криминализации. С другой стороны, в общественном сознании существуют традиционные представления о пределах вмешательства права в жизнь людей. Криминализация пишет С.В. Полубинская, не должна разрушать эти представления, так как «отход от данного принципа может привести к неэффективности уголовного закона не только как регулятора общественных отношений, но и как воспитателя общественного мнения» [Полубинская, 1981]. «Система добродетелей, так же, как и система преступления и порока, меняется вместе с ходом истории», - писал французский криминолог Г. Тард [Тард, 1907]. Автор ставил вопрос - возможно ли существование «природных склонностей», которые во все времена и во всех социальных организациях были бы сочтены «вредными, антисоциальными и преступными»? Он отвечал на этот вопрос отрицательно, допуская только то, что некоторые определенные действия, например, убийство или кража, но только у лиц своей социальной группы (рода, племени, семьи), во все времена рассматривались как преступные. Французский социолог Э. Дюркгейм также считал, что нет действий преступных самих по себе, независимо от того, как их оценивает общество. Развивая тезис о том, что преступление - это то, что признается преступным на данной стадии развития общества, Дюркгейм указывал, что согласно законам, Афин Сократ был преступником и его осуждение имело бесспорное основание в действующем тогда праве. «Однако вменяемое ему в вину преступление, - писал он, - а именно независимость мысли, послужило на благо не только человечеству, но и его собственной стране. Оно помогло сложиться новой морали и вере, в которой нуждались жители Афин, так как традиции, в соответствии с которыми они жили до этого, не соответствовали более существовавшим условиям жизни» [Дюркгейм, 1966]. Далее Дюркгейм справедливо замечает, что «либеральная философия имела своих предшественников в лице всякого рода еретиков, которые в силу закона наказывались гражданскими властями на протяжении всех средних веков» [Дюркгейм, 1966]. В американской социологии проблема социальной обусловленности уголовно-правового запрета ставится в рамках школы интеракционистов. В наиболее крайнем виде ее позицию выразил Ричард Куинни: «Никакое поведение не является преступным до тех пор, пока оно не будет определено таковым государством в установленном порядке. В этом смысле «преступное поведение» отличается от «непреступного поведения» только в связи с определением, даваемым поведению другими. Не качество поведения, а характер действий, предпринимаемых против него, придает поведению характер преступного» [Куинни, 1970]. Приведенная точка зрения представляется слишком радикальной, однако необходимо учитывать, что даже лишение человека жизни само по себе, вне зависимости от социальной оценки данного акта, не может во всех случаях быть признано преступлением. Уголовно-правовой запрет не распространяется на случай войны, необходимой обороны, смертной казни и т. п. Эту мысль проводил, в частности, Э.Я. Немировский, писавший, что «убийство уродливых детей не только не запрещалось в древней Спарте, но было узаконено - убийство в осуществление завета кровной мести еще и недавно рассматривалось как долг» [Немировский, 1925]. Выводы На основании исследования авторы приходят к выводу, что изучение представлений общества о преступном является крайне необходимым для обоснования уголовно-правового запрета конкретного деяния с точки зрения учета уровня общественного правосознания и психологии во избежание конфликта уголовно-правовых и объективных социальных норм. К социально-психологическим основаниям криминализации можно в определенной степени отнести относительную распространенность и типичность криминализируемых деяний. Однако имеется и верхний предел для однородных актов антисоциального поведения, определяющий возможность их криминализации, поскольку «любая попытка криминализировать слишком распространенные формы поведения была бы дисфункциональной, так как результат вышел бы за пределы практических возможностей уголовной юстиции и тем самым была бы возведена в норму безнаказанность деяний, объявленных преступными, писал Г. А. Злобин» [Злобин, 1982]. Кроме того, перевод большого числа граждан с распространенными формами отклоняющегося поведения в категорию преступников не будет воспринят общественным правосознанием как справедливый, что вряд ли будет способствовать повышению престижа уголовного закона, а, следовательно, и государства, которое такие законы принимает.

About the authors

Abdusamat Ganievich Kurbanov

Volga Investigation Department for Transport of the Investigative Committee of Russia

PhD (Law), Senior Assistant to the Head of the Volga Investigation Directorate for Transport of the IC of Russia, Colonel of Justice.

Ivan Petrovich Kravets

Volga State University of Water Transport

Email: kipkn@mail.ru
PhD (Law), Head of State Law Disciplines chair.

References

Supplementary files