Specific Parameters in Argumentation as a Marker of Interference of Anglo-American Legal Experience

Full Text

Введение Взаимосвязь и взаимообусловленность языка, права и дискурса становилась предметом исследования судебной и юридической лингвистики, теории перевода и дискурсологии. Правовая коммуникация обладает рядом специфических характеристик, например, клишированностью, императивностью, относительно жесткой семантизацией и т. д. Эти характеристики обусловлены, в первую очередь, необходимостью реализации правовых норм, установок и интенций, а также функционированием терминов и актуализацией структур представления профессиональных знаний в правовом дискурсе. Отдавая первенство юридизации естественного языка в правовой коммуникации, Н.Д. Голев полагает, что «с юрислингвистической позиции тенденция к специализации языка законов является главенствующей» [Голев 2004, с. 44], и простой «перевод» юридического текста на обыденный язык ведет к потере юридической точности выражения, так как «все компоненты текста, в том числе внешне непохожие на юридические, неизбежно юридизируются, поскольку текст в целом порожден юридическими интенциями и презумпциями» [Голев 2007, с. 102]. Это также проявляется в том, что в юридическом контексте слова приобретают новые смыслы, обусловленные необходимостью вербализации определенных правовых отношений, и , как пишет Н. Д. Голев, «естественное имя, обретшее юридический статус, уже является омонимом своему исходному корреляту» [Голев 2004, с. 43]. С этой точки зрения представляется важным обратиться к тем специальным знаниям, которые соответствуют терминам в юридическом дискурсе. Терминосистема - это не просто определенный набор слов, выражающих стоящие за ними научные понятия: она предполагает наличие специальных знаний и определенный тип мышления, юридические презумпции и характерные для правовой коммуникации глубинные структуры. В когнитивной лингвистике термин рассматривается как динамическое явление, которое «рождается, формулируется, углубляется в процессе познания, <…> перехода от концепта - мыслительной категории - к вербализованному концепту, связанному с той или иной теорией, концепцией, осмысляющей ту или иную область знания» [Лейчик 2009, с. 21]. Как отмечает Е. И. Голованова, терминологизация предполагает не только номинацию объектов, но и процессы «познания, конструирования мира, его оценки и интерпретации» [Голованова 2017, с. 16], при этом «форма термина, отражая сложность стоящего за ним понятия, не является инертной, она помогает ориентировать специалиста на определенные свойства того или иного объекта мысли» [там же, с. 25]. Правовая коммуникация предполагает привлечение знаний разной степени абстракции, а юридический язык является, по сути, «кодом для специалистов», и «декодирование этого кода требует особых герменевтических презумпций, особой культуры мышления, сформированной многими поколениями людей со специальным юридическим мышлением» [Голев 2004, с. 45]. «Не-юристу» недоступны те значимости, которые формируются в процессе овладения юридической профессией и основаны на имеющихся у специалиста фоновых знаниях. Как отмечает Н. Д. Голев, многие из этих значимостей не «выучиваются», а «входят в сознание как глубинный неосознаваемый коммуникативный опыт» [Голев 2007, с. 99]. Постоянное обращение к элементам правовой аргументации, прецедентным делам и текстам в процессе интерпретационной деятельности способствует формированию стереотипов, соотносимых с терминами и условиями их применения. В результате сформированный стереотип, соотносимый с определенным термином, «аккумулирует» накопленный институциональный опыт и представляет собой структуру знаний, возникающую у представителей того или иного общества (культуры) «на основе многократно повторяющегося социального опыта» и разделяемую большинством носителей данной культуры, структуру, которая «хранится в долговременной памяти в виде гештальтов и связана с системой ценностей той или иной культуры» [Ирисханова 2014, с. 6]. Актуализация структур, организующих накопленный институциональный опыт (стереотипов), позволяет представителям юридической профессии определенным образом интерпретировать термины и устанавливать смыслы в зависимости от изменений в правовой реальности. Наличие сформированных и разделяемых профессиональным сообществом структур знаний (стереотипов) способствует унификации применения терминов, единству восприятия, минимизации субъективной составляющей и, как следствие, обеспечивает равенство всех участников правоотношений. Роль правовых стереотипов в представлении специальных знаний в правовой коммуникации Правовые стереотипы как когнитивные структуры, представляющие в обобщенном виде содержание терминов и являющиеся результатом интерпретационной деятельности правоприменителей, выполняют в юридическом дискурсе две функции: коммуникативно-прагматическую (обеспечивают понимание высказывания специалистами, актуализируя признаки соответствующего термину стереотипа) и ориентирующую (задают определенную модель поведения в рамках правовой коммуникации). Значительную роль в формировании соответствующих терминам стереотипов играет интерпретационная деятельность судов, предполагающая расширительное и ограничительное толкование, установление новых смыслов, применение уже существующих терминов к вновь возникающим правовым ситуациям. Своего рода «катализатором» стереотипизации соотносимых с данным термином институциональных знаний являются клишированность и регламентированность судебной коммуникации и жесткие требования юридической техники. В качестве примера можно привести термин «разумность», которому в англо-американском праве соответствует стереотип, сформировавшийся в результате интерпретационной деятельности судей. Определяя степень разумности того или иного деяния, а также характеризуя личностные качества индивида, правоприменители выделяли характеристики, присущие человеку, действующему в конкретной ситуации правоотношений на основании здравого смысла и разумно с правовой точки зрения, учитывая психоэмоциональные и социокультурные параметры. В силу особенностей англосаксонской правовой системы императив решений вышестоящих судов и требования правовой аргументации приводили к тому, что фрагменты прецедентных дел, прецедентных текстов и, соответственно, прецедентных определений цитировались нижестоящими судами и теоретиками права в юридической литературе. Те признаки, которые вышестоящие суды выделяли как релевантные для определения модели «разумного поведения», закреплялись в качестве признаков правового стереотипа и «тиражировались» в ходе правовой коммуникации. В результате за термином «разумность» (в отношении характеристик личности и модели «разумного поведения») закрепился стереотип, обладающий специфическим набором признаков, позволяющих соотнести реальную правовую ситуацию с «идеальной моделью» разумного с юридической точки зрения поведения. Анализ англо-американского судебного дискурса, в частности судебных решений Верховного Суда США, позволяет сделать вывод, что сформированный правовой стереотип, являясь результатом не только институционального, но и культурного опыта, обнаруживает неспецифическую для правовой коммуникации характеристику «способность логически мыслить и реагировать в соответствии со здравым смыслом», однако в правовом контексте «идеальная модель» разумного поведения предполагает обязанность действовать безотлагательно, приняв все разумные, не чрезмерные меры предосторожности и с учетом прав и обязанностей других участников правоотношений. Более того, юридически релевантными для квалификации дела судьями становятся личностно-ориентированные и социокультурные параметры. В результате Стереотип «разумного» человека с точки зрения правового поведения предполагает наличие у индивида: 1) фоновых знаний, типичных для представителей данного общества; 2) навыков, которыми должен обладать среднестатистический взрослый человек; 3) опыта, типичного для всех представителей общества; 4) уравновешенного нрава и «типичных» реакций; 5) «нормальной» памяти (не феноменальной и не слабой). Это можно проиллюстрировать следующими примерами: «The Court stated «reason to know» means that the actor has knowledge of facts from which a reasonable man of ordinary intelligence <…> would either infer the existence of the fact in question or would regard its existence as so highly probable that his conduct would be predicated upon the assumption that the fact did exist»; или: «It consists solely of an intentional interference with his interest in solitude or seclusion, either as to his person or as to his private affairs or concerns, of a kind that would be highly offensive to a reasonable man». Использованные судьями в аргументативной части решения выражения knowledge of facts, ordinary intelligence и of a kind that would be highly offensive to a reasonable man указывают на то, что, если культурный стереотип не включает оценку психоэмоционального состояния и предполагает только здравый смысл и способность к логическому суждению, то для правового стереотипа знания, навыки, интеллектуальный уровень, память, рефлексы, эмоции и психическое состояние могут оказаться юридически релевантными, и потому они отдельно оговорены в определениях Верховного Суда. Анализ дискурса позволяет установить, что наравне с указанными выше характеристиками стереотипа «разумный человек», не менее часто актуализируются также признаки, соотносимые с иными социокультурными параметрами, а именно: возрастом, гендерной принадлежностью и социальным статусом. В частности, опираясь в деле критерий возраста, судьи исходят из того, что возраст подразумевает «сознательный возраст» (не ребенок и не старик), что наглядно демонстрирует следующий пример: «QUESTION: On your view of this case, … reasonable person doesn't mean 16. I mean, isn't it … a warning that is designed for a reasonable person, meaning a reasonable adult?» [Michael Yarborough, Warden v. Michael Alvarado 2004]. Таким образом, в процессе интерпретационной деятельности формируется стереотип, соотносимый с определенным термином, представляющий собой закрепленные в сознании в схематичном виде специальные знания о применении данного термина в конкретных правовых ситуациях и имеющий относительно жесткий набор характеристик, актуализирующихся в судебном дискурсе. Социокультурные параметры аргументации как маркеры интерференции правовых стереотипов Р. Мид указывает на сходства судебного и учебного дискурсов, акцентируя их асимметричность с точки зрения авторитета и доминирования одной из сторон, однако выделяет различия в коммуникативной цели каждого из типов дискурса: учебный дискурс ориентирован на распространение информации, тогда как в судебном дискурсе перед коммуникантами стоит цель собрать и проанализировать новую информацию [Mead 1985; Цит. по: Cheng, Sin 2011]. В большей степени учебный дискурс сближается с судебным в процессе подготовки студентов-юристов, когда в образовательном процессе моделируются события судебного дискурса, предполагающие опосредованное погружение обучающихся в реалии правовой системы изучаемого языка. В процессе изучения юридического английского языка и правовой системы страны изучаемого языка активно применяется методика с использованием анализа судебных решений «case study». При выполнении данных упражнений воспроизводятся элементы англо-американского судебного дискурса, обнаруживающие те же лингвосемиотические, лингвопрагматические и лингвокогнитивные параметры, а именно: клишированность, аргументативность и интертекстуальность. Анализ судебных решений, положенных в основу заданий, предполагает такое же оперирование абсолютной и относительной социально-дейктической информацией1, как при решении реального дела в суде, и определяет выбор коммуникативных стратегий. От обучающихся требуется аргументированность высказывания с непосредственным цитированием текста закона или прецедента, основанная на тех же правилах и принципах, что и аргументация судей в процессе принятия решения. Постоянное опосредованное погружение в реалии правовой системы посредством моделирования элементов судебного дискурса страны изучаемого языка (построения «фиктивного» судебного англоязычного дискурса) и обращение к законодательной базе на английском языке, прецедентным текстам и судебной аргументации позволяют сформировать у обучающихся структуры, представляющие специальные знания, свойственные коллегам-инофонам. Наличие подобных сформированных структур необходимо, прежде всего, для осуществления успешной коммуникации на иностранном языке в профессиональной сфере. В рамках проводимого исследования группе из 100 обучающихся ИМПП МГЛУ, углубленно изучающих правовую систему Англии и США, предлагалось решить следующую задачу (на английском языке): «Проходя через парк, Х увидел, что Y тонет в пруду и зовет на помощь. Х не предпринял активных действий по спасению утопающего и скрылся, позже объяснив это тем, что отправился звать на помощь. Дайте правовую оценку действиям Х с точки зрения возможных санкций за оставление человека в опасности». Подробности прецедентного дела (а именно: возраст прохожего, его гендерная принадлежность, социальный статус и прочее) умышленно не указывались. Интересно отметить, что 93% обучающихся начинали свои рассуждения с оценки «разумности» действий прохожего, отмечая, что для решения данной задачи недостаточно социокультурных параметров, при этом, 87% респондентов сразу же обозначали, что оценка «разумности» действий будет, в первую очередь, зависеть от возраста Х. Если Х находился в «среднем возрасте» (не являлся ребенком или стариком), его ответственность будет выше. Также 72% обучающихся отмечали необходимость уточнения гендерной принадлежности Х, поскольку это, с точки зрения студентов, напрямую связано с физическими возможностями человека и его психоэмоциональными особенностями: женщина действительно могла поддаться панике и растеряться, при этом не обладая достаточной физической силой, чтобы спасти человека. Анализ аргументации, предложенной обучающимися на первом этапе эксперимента, позволил прийти к выводу, что обращение к термину «разумность» при решении задач на английском языке актуализирует сформированный в англосаксонском праве стереотип, предполагающий психоэмоциональные и социокультурные характеристики индивида. Важно также отметить схожесть рассуждений и выводов, полученных в результате актуализации соответствующего термину стереотипа, а также их максимальную приближенность к аргументации и решению судей в прецедентном деле. На следующем этапе эксперимента в процессе дискуссии обучающимся была предложена задача на русском языке, основанная на фактах прецедентного дела Верховного Суда США Michael Yarborough, Warden, v. Michael Alvarado. Задача была сформулирована следующим образом: «Обвиняемый был доставлен в полицейский участок, однако ему не были зачитаны его права, поэтому он счел возможным самовольно прекратить допрос и покинуть помещение. Можно ли сказать, что обвиняемый действовал разумно в данной ситуации?» Подробности дела, в частности возраст, личностно-психологические особенности и социальные параметры обвиняемого также намеренно не уточнялись. Стоит заметить, что именно указанные выше параметры оказывались в фокусе внимания судей ВС США в процессе интерпретации оригинального дела и оценки разумности действий обвиняемого. Поскольку речь шла о 17-летнем подростке, ключевым вопросом в аргументативной части решения стала оценка степени разумности действий, учитывая, что ему не были зачитаны его права. Суд задавался вопросом: «Мог ли разумный человек, находясь в положении Альварадо, решить, что он «свободен», завершить допрос и покинуть помещение?2»: «Michael Alvarado clearly was “in custody” when the police questioned him (without Miranda warnings) about the murder of Francisco Castaneda. To put the question in terms of federal law’s well-established legal standards: Would a “reasonable person” in Alvarado’s “position” have felt he was “at liberty to terminate the interrogation and leave”?» [Michael Yarborough, Warden, v. Michael Alvarado]. В первую очередь аргументация судей в прецедентном деле строилась на критерии возраста обвиняемого, который, с их точки зрения, детерминировал соответствующие личностные и поведенческие особенности обвиняемого: «The majority suggests that the law might prevent a judge from taking account of the fact that Alvarado was 17. <… >But the “reasonable person” standard does not require a court to pretend that Alvarado was a 35-year-old with aging parents whose middle-aged children do what their parents ask only out of respect. Nor does it say that a court should pretend that Alvarado was the statistically determined “average person” - a working, married, 35-year-old white female with a high school degree». Данный пример актуализирует стереотип reasonable person, который имеет следующие характеристики: средний возраст (a 35-year-old), социальные параметры (working, married), образование (high school degree), предполагающее определенные знания и опыт, и даже гендерные параметры (female). Более того, в том же деле судьи отдельно оговаривают, что в ходе оценки разумности действий обвиняемого во внимание могут быть приняты психологические особенности личности: «… the precise legal definition of “reasonable person” may, depending on legal context, appropriately account for certain personal characteristics»/ «… точное правовое определение «разумного человека» может, в зависимости от юридического контекста, соответствующим образом учитывать определенные личностные характеристики3». Таким образом, аргументация судей Верховного Суда США строилась вокруг двух важных социокультурных параметров, соотносимых с признаками сформированного в англоязычном судебном дискурсе стереотипа reasonable man: возраст (17 лет) и личностно-психологические особенности (отклонение от «стандартов», ассоциирующихся с принципами «разумного поведения»). В ходе решения задачи обучающиеся строили свои рассуждения на схожих положениях. Подавляющее большинство (почти 100%) предлагало уточнить и учитывать возраст обвиняемого, поскольку «нормальный, здравомыслящий человек должен был понимать, что находится на допросе, знать, что вопросы в полиции задают полицейские, и они решают, когда начать и когда завершить допрос». Также 18% обучающихся указали на то, что окончание допроса в большинстве случаев вербализуется фразой «Вы свободны» (с нашей точки зрения, данное указание основано на фоновых знаниях обучающихся о ритуальности правовых процедур и может считаться вербальным кодом «переключения» по завершении дискурсивного события «допрос»). Дальнейшие рассуждения обучающихся строились на трех основных тезисах: 1) если Альварадо был несовершеннолетним / подростком, он мог не обладать в достаточной мере знаниями о процедуре допроса и не понимать, каким образом он должен себя вести в данной ситуации, и в этом случае оценка степени разумности его действий будет зависеть от оценки уровня его интеллектуального развития, воспитания и психоэмоционального состояния; 2) если Альварадо был лицом среднего возраста, он должен был иметь представление о поведении во время допроса, и в этом случае его поведение нельзя считать разумным; 3) если Альварадо был лицом преклонного возраста, его неразумное поведение может быть результатом изменений личностно-психологических характеристик (в частности, начинающихся возрастных психических заболеваний). Таким образом, анализ аргументации, предложенной студентами, позволяет выделить опору на те же социокультурные параметры, которые устанавливали судьи, интерпретируя оригинальное дело, и которые являются базовыми признаками стереотипа «разумный человек» в англоязычном судебном дискурсе: возраст и личностно-психологические особенности. С нашей точки зрения, у обучающихся, углубленно изучающих юридический английский язык и правовую систему страны изучаемого языка, в ходе интерпретации дел, как на русском, так и на английском языках, происходит привлечение знаний разной степени абстрактности, в том числе актуализация стереотипов, сформированных в процессе иноязычной профессиональной коммуникации. Совпадения ключевых моментов в аргументации обучающихся с рассуждениями, представленными судьями в оригинальном деле, мы считаем маркерами интерференции правовых стереотипов и правовых установок. Еще раз акцентируя мысль Е. И. Головановой о том, что терминологизация, среди прочего, предполагает процесс конструирования мира, его интерпретации и оценки, и термин призван ориентировать специалиста на определенные свойства того или иного объекта [Голованова 2017], мы полагаем, что сформированные в процессе правовой коммуникации стереотипы, соответствующие определенным терминам, и связанные с ними правовые установки задают в данном случае вектор оценки разумности поведения. Учитывая, что в юридическом контексте слова приобретают новые смыслы, мы склонны предположить, что интерпретация разумности поведения во многом зависит от личного и профессионального опыта интерпретатора и сформированных у него структур знаний. Отсутствие сформированных структур знаний может привести к тому, что правоприменители будут устанавливать разные смыслы для одних и тех же формулировок, что выльется в субъективность и неоднозначность подходов в решении определенных правовых ситуаций. В российской правовой системе интерпретативные полномочия правоприменителей значительно ограничены по сравнению с англосаксонской системой. Более того, юридическая техника и структурная организация текстов судебных решений не допускают обширных рассуждений, приводимых в качестве аргументации. Как пишет А. В. Коновалов, «разумность поведения субъекта гражданского права - это стремление участника гражданского оборота при осуществлении принадлежащих ему прав и исполнении лежащих на нем обязанностей соизмерять свое поведение со здравым смыслом, общими представлениями об осторожности и предусмотрительности и экономической целесообразностью, правами и охраняемыми законом интересами других субъектов» [Коновалов 2019, с. 19]. Следовательно, в качестве критериев представителями российского юридического сообщества выделяются права и обязанности участников правоотношений, а также здравый смысл, осторожность, предусмотрительность и экономическая целесообразность. При этом социокультурные параметры индивида, потенциально релевантные для ситуации правоотношений (например, знания, навыки, возраст, пол и т. д.) не оказываются в фокусе внимания. Обратимся к следующему примеру: «При решении вопроса о том, должна ли была другая сторона сделки знать об указанных обстоятельствах, во внимание принимается то, насколько она могла, действуя разумно и проявляя требующуюся от нее по условиям оборота осмотрительность, установить наличие этих обстоятельств [Постановление Двенадцатого Арбитражного апелляционного суда от 17-го августа 2020 года; дело N А35-4877/2017]. В данном случае в решении суда эксплицитно представлены обязанности стороны действовать разумно и осмотрительно и необходимость прогнозирования развития некой правовой ситуации, однако остается неясным, на какие критерии следует опираться правоприменителю, определяя разумность и осмотрительность поведения, равно как не уточняется, на основании чего сторона сделки должна была знать об указанных обстоятельствах или иметь возможность установить их наличие. Аналогичным образом критерии оценки разумности поведения участника правоотношений не разъясняются в Постановлении Пленума Верховного Суда РФ: «По общему правилу пункта 5 статьи 10 ГК РФ добросовестность участников гражданских правоотношений и разумность их действий предполагаются, пока не доказано иное» [Постановление Пленума Верховного Суда]. Возвращаясь к приведенному ранее примеру из отечественного судопроизводства, мы полагаем, что релевантными для данной ситуации правоотношений могут быть базовые знания индивида и приобретенный социокультурный и правовой опыт. В свете этого, принимая во внимание отсутствие на данный момент сформированного стереотипа «разумности» в российской правовой системе, мы делаем вывод о том, что при анализе подобных правовых ситуаций юристы, углубленно изучавшие юридический английский язык и правовую систему страны изучаемого языка, опираются на стереотипы, схожие со стереотипами профессионалов-инофонов, что помогает им единообразно и объективно выстроить свои рассуждения и детерминирует их правовые установки. Заключение В результате проведенного исследования мы приходим к следующим выводам. В первую очередь, в процессе обучения представителей юридической профессии, углубленно изучающих иностранный юридический язык в контексте реалий правовой системы страны изучаемого языка, моделируются события судебного дискурса, предполагающие принципы аргументации и оперирование социально-дейктической информацией, аналогичные тем, на которые опираются судьи при рассмотрении реального дела. Далее подобное моделирование фрагментов аутентичного судебного дискурса, характеризующегося клишированностью, аргументативностью и интертекстуальностью, вкупе с опорой на прецедентные тексты дел или судебных решений приводит к формированию и закреплению структур, представляющих специальные знания в данной области (концептов, стереотипов, фреймов). Правовые стереотипы, задающие вектор поведения при интерпретации определенного дела, ложатся в основу правовых установок и впоследствии актуализируются в процессе решения схожих правовых задач на родном языке. С нашей точки зрения, углубленное изучение иностранного юридического языка и правовой системы страны изучаемого языка способствует интерференции правовых стереотипов и установок, свойственных специалистам-инофонам. Сформированные и импортированные в родной язык иноязычные структуры знаний выполняют компенсаторную (вспомогательную) и ориентирующую функции в ходе профессиональной деятельности. Например, как уже отмечалось выше, данные структуры могут актуализироваться при оценке разумности некоего деяния: подключение фоновых знаний и соотнесение конкретных обстоятельств с социокультурными характеристиками, выделенными судьями в англо-американском судебном дискурсе, помогают представителям юри-дической профессии всесторонне и максимально объективно оценить действия человека в конкретной ситуации за счет маркирования юридически релевантных параметров, компенсировать отсутствие или недостаточность критериев оценки в российском законодательстве, а также способствуют более эффективному выполнению профессиональных задач.

About the authors

Mikhail Yurievich Voronin

Moscow State Linguistic University

Email: m.voronin@mail.ru
Moscow, Russian Federation

Liliya Vasilievna Moiseenko

Moscow State Linguistic University

Email: liliamoiseenko@gmail.com
Moscow, Russian Federation

Maria Alekseevna Ikulina

Moscow State Linguistic University

Email: vikulina_maria@mail.ru
Moscow, Russian Federation

References

Supplementary files