The “invisibility of faith” and the stigmatization of “apostates”: the paradoxes of labeling in law, ethnography and sociology

Full Text

Введение

Наш текст основан на описании некоторых региональных документов из фондов Государственного Архива Владимирской области (ГАВО), связанных как с православием, так и с другими исповедальными традициями, особенно т.н. «сектами», которые к категории «исповеданий» не причисляли, рассматриваемых в предельно широком религиоведческом и социально-философском контексте. Основной фокус направлен на то, как в XVIII–XX вв. менялось отношение к наименованиям (маркированию, порой переходящему в стигматизацию) религиозных сообществ и, соответственно, личной религиозности, вплоть до признанного сегодня в статусе закона «права на свободу совести и вероисповедания» каждого гражданина (Конституция РФ, 1993). В этой связи необходимо отметить, что современные религиоведение и социальная философия нуждаются в новом терминологическом аппарате, отличном от языка описания религии («вѣры») как в далекий от нас период «княжеств династии Рюриковичей», так и в относительно недавнем СССР. Все эти маркеры делают видимыми одни феномены и «невидимизируют» другие.

Многие знакомые и привычные для наших современников лексемы, т.е. слова русского языка, чьи значения можно выяснить в соответствующих словарях, как, к примеру, в знаменитом «словаре Даля» (1863–1866), переиздававшийся с некоторыми дополнениями до 1914 г., затем в СССР и современной Российской Федерации. В нем были представлены лексемы «религия», «вера» («вѣра»), «исповедание» («вѣроисповедание») и ряд других, хотя и отсутствовало распространенное сегодня слово «конфессия». В отличие от слова «вѣра», присутствующего (на 24.11.2024), согласно данным «Национального корпуса русского языка» в панхроническом корпусе (далее – НКРЯп) в 12 864 текстах, начиная с XI в. (НКРЯп, Изборник, 1076), и других источниках, где «правовѣрие» противопоставлялось «кривовѣрию» тех, кого маркировали как принадлежащего к сообществам «жидовъ», «латины» и «єретикъ». Так, «Повесть временных лет» (852–1117) впервые представила широко известный сюжет «выбора вѣры», описывая четыре дистанцируемые сообщества. Тогда к князю Владимиру пришли «болъгары вѣры бохъмичѣ», предложившие присоединиться к Pax Islamica, за которыми прибыли «нѣмьци», доставившие послание от «папежа», которых сменили предложения «жидов(е) козарьстии» из Pax Chazarica, завершившись приходом от «грьци» именно «философа», выступившего как представитель подлинной «истины» Pax Christiana (НКРЯп, Повесть временных лет по Лаврентьевскому списку, 1110-е гг.).

В этом тексте «едина вѣра» выступает как «законъ единъ», при этом представлено различение феноменов, которые в современных терминах можно описать как этнорелигионимы, т.е. обозначения этнических групп, принадлежащих к одной религии («болгары», «жиды») и этноконфессионимы, т.е. обозначения этнических групп, принадлежащих к одной конфессии («немци», «греки»), которое было очевидным для его авторов, дистанцировавших представителей «папежа» от «грьци» как носителей подлинного единства Pax Christiana.

Современная религиоведческая терминология формируется начиная с XVIII столетия, продолжая, однако, и сегодня вызывать к себе ряд конкретных вопросов [7: 7]. До реформ Петра Великого отечественные элиты явно или неявно опирались на идеалы «византийской модели» описания религиозного многообразия (Церковный устав Владимира, Соборное уложение и т.п.), которая восходила к нормам Кодекса Феодосия (Codex Theodosianus, 438) и концепции «одна страна, один закон, одна религия/вѣра», превращавшей «вѣрующих» («вѣрных») в незримое, но воображенное единство подданных, при этом, однако, разделяя последних на «христиан» («крестиан») и «безбожных кощунников» («невѣрных»), в отношении которых могла практиковаться смертная казнь для «язычников» и «еретиков», поскольку они самим фактом своего существования несли «оскорбление {кафолической} религии», т.к. власти считали, что «Бога допустимо чтить» только «благочестивыми молитвами», т.е. «правильно», «правовѣрно» и «канонично» [12: 38-47].

Сегодня «верующим» может назвать себя любой гражданин в личной беседе, телевизионном интервью или при социологическом опросе, так или иначе требующих религиозного, конфессионального или мировоззренческого самоопределения. Иной была ситуация в России до начала ХХ в., где такая самоидентификация означала практически и наглядно проявляемую «вѣрность» придворному «закону», признанному в стране господствующей «вѣрой» на определенной территории Европы эпохи Реформации по принципу «cujus regio, eius religio» (1555, «чья страна, того и вѣра», Pax Augustana, Augsburger Religionsfrieden Augsburski pokój religijny). В терминах права Российской империи (1721–1917) такой статус имела только вера «Христианская Православная Кафолическая Восточного исповедания» [24: 9]. Тогда, как хорошо известно, «принадлежность к вѣре» подтверждалась отнюдь не ответом на анкету социолога, но именно «ревностным» и подтверждаемым прямым наблюдением исполнением нормативных практик повседневной жизни, регулярность которых с конца XVII в., согласно инструкции 1697 г. последнего патриарха допетровской Церкви Адриана (Святейший Кир Адриан, архиепископ Московский и всея России и всех Северных стран Патриарх, 1638–1700), должна была документироваться духовенством («исповедные росписи» и т.п.) прежде всего для «видимизации» тайных «раскольщиков» по специальной канцелярской форме, просуществовавшей около 200 лет (1737–1917). Игнорирование таких наглядных свидетельств верности или уклонение от них, как и демонстративное «отпадение» от «первенствующего исповедания», вплоть до 1905 г. считались уголовными преступлениями [13].

1. «Вѣра» и «православие»

Лексема «вѣра» в современной литературе и массовом сознании россиян часто отождествляется с «православием». НКРЯп (на 24.11.2024) показывает следующее распределение присутствия слов «православие» и «православный» в кириллических текстах. Лексема «православный» фиксируется с XI столетия: XI (3), XII (0), XIII (0), XIV (4), XV (36), XVI (101), XVII (139), XVIII (86), XIX (901), XX (1946) и первая четверть XXI (около 2000). В отличие от нее, лексема «православие» получает распространение на 400 лет позднее: XV (9), XVI (47), XVII (25), XVIII (41), XIX (420), XX (1059) и первая четверть XXI (около 1000). Таким образом, именно в эпоху Ивана Грозного (1530–1584) термин «православие» начинает применяться для демонстративного подчеркивания «правильности» именно московского «славления Бога», отражая стремление придворных элит в духе отмеченного выше принципа «cujus regio, eius religio» выделить статус «сияющего благочестия» в «Третьем Риме» как новом влиятельном и амбициозном центре глобального мира [7: 8].

Исторически значение понятий «христианское сообщество» и «христианская идентичность» прошло сложный путь формирования своих денотаций и коннотаций в отечественных кириллических текстах, начиная с восторженного описания митрополитом Иларионом (1037 – ок. 1054 г.) факта крещения «русской земли», истолкованного как ее присоединение к солидарному единству «христианских народов» [23]. Последнее дистанцировалось от последователей «закона Магомета» (Pax Islamica) и иудеев (хазарских приверженцев «закона Моисея», Pax Khazarica). Вскоре (1054) происходит раскол единой христианской церкви (Pax Christiana) на «Pax Orthodoxa» и «Pax Latina». «Причастность к вѣре» в практической жизни сопровождалась как междоусобными войнами в семействе Рюриковичей, так и стремлением упрочить христианское единство, в том числе и путем заключения династических браков с «латинянами».

В таком контексте Владимир возвышается как новая столица амбициозными проектами Андрея Боголюбского (ок. 1120–1174 гг.), памятными не только удивительными храмами, возведенными при участии «фрязей» (сегодня они включены в перечень всемирного наследия ЮНЕСКО), но и тем, что по его указанию войска союза князей, впервые в истории «русской земли» захватили «градъ Києвъ», разграбив Софийский собор и другие храмы (1169). Тем не менее, еще в середине XIX в. о нем писали, что «сей благочестивый Государь всего более достоин памяти за обращение многих Болгар и Евреев в Христианскую веру» [6: 126].

В XIII–XIV вв. земли Владимиро-Суздальского княжества вошли в «Pax Mongolica» («Великое Монгольское государство» чингизидов), где в 1312 г. Узбек-хан (اوزبك خان‎, ок. 1283–1341 г., хан Улуса Джучи, Царства Татарского) ввел там ислам как государственную религию, терпимую к «людям книги» (зороастрийцам, иудеям и христианам, أهل التتاب). Это «маркировалось» в отечественных источниках амбивалентно: от повествований про «безбожнаго Мамая», «безбожных Агарян» до «татарофильства» фольклорной «Авдотьи-Рязаночки», получившей помощь «татарского царя Бахмета» или «Сказания о Магмет-салтане» Ивана Пересветова (XVI в.), советовавшего Ивану Грозному, что нам нужно «учиться у турка» [19].

События второй половины XV века характеризуют бурные геополитические процессы: преодоление раскола Pax Latina (Magnum schisma occidentale, 1378–1417), перешедшее в попытку единения с Pax Orthodoxa на Базельском соборе (1431–1449), падение Константинополя (1453), сделавшего «Вселенский Патриархат Константинополя» турецким «İstanbul Rum Ortodoks Patrikhanesi» под властью элит Османской империи. На этом фоне «грекам» как «православным» начинает противопоставляться «окаянная латыня» [11]. Это, впрочем, не мешало привлекать «фрязей/латинян» для строительства Московского кремля. Следующий XVII в. запомнился трагическим периодом «Смутного времени» (1598–1613) и началом «греческого проекта», стремлением воссоединиться с «греками», начав «книжную справу» и изменив ряд традиционных практик в ходе проведения реформы патриарха Никона, когда «православным» стали противопоставлять тех, кого маркировали как «расколщиков».

XVIII в. стал эпохой переосмысления «сияющего благочестия» россиян, которое стало именоваться «религией», а не «вѣрой», подобно государственным вероисповеданиям других государств Европы. В XIX в. при Александре Первом учреждается Библейское общество, принимается «Трактат Братскаго Христианскаго Союза» (La Sainte-Alliance, 1815), где сложился новый глобальный альянс («членов единаго народа христианскаго»), включавший православного Александра I (1777–1825), католика Франца II (Franz II Joseph Karl, 1768–1835), первого императора Австрии (Kaiserthum Oesterreich) лютеранина Фридриха Вильгельма III (Friedrich Wilhelm III, 1770–1840), короля Пруссии [21: 279–280].

Новое отношение к «иновѣрцам» формируется при Николае Первом (1796–1855), когда власти вводят юридическое деление религий (исповеданий) на господствующее «грекороссийское христианство» (включая «единоверие»), с одной стороны, и, с другой, «раскольнические секты», «идолопоклонников» и «иноверные исповедания», о присутствии которых в регионах страны подавались ежегодно специальные ведомости с отчетами по «Форме № 25» («О раскольниках по различным их толкам») и «Форме № 26» («Об иноверцах»), практика которых сохранилась до 1917 года. Согласно «Форме № 26» население, к примеру, Владимирской губернии, требовалось распределить, тем самым «видимизировав» его субгруппы на такие категории как «христиане» и «нехристиане», при этом среди первых выделялись две категории «исповеданий» («римско-католическое», с одной стороны, и, с другой, «лютеранское и реформатское»), тогда как к числу «нехристиан» относили «мусульман» и «идолопоклонников» («ламаитов», т.е. буддистов). Дополнительно необходимо было сообщать о наличии или отсутствии в городах и уездах «Армян Греко-российского» и «Армян Римско-католического» исповеданий, последователей «Англиканского исповедания», «Евреевь» и неких «прочих», иногда уточняя, что речь идет о «протестантах» и «других иноверцах», последователей иных «иностранных исповеданий», порой отмечая, что на подотчетной территории «нет народа другого исповедания кроме православных христиан» или указывая, что «Еврейских Школ, Кагалов и Синагог, а также Ламаитов и Идолопоклонников» не имеется.

Значительно больше неясностей возникало при попытках описания и учета т.н. «сект». Генерал-майор тайной полиции И.П. Липранди (1790–1880) отмечал, что если «до сих пор смотрели...на все вообще расколы наши только с одной религиозной точки», то «в настоящее время <...> образуются своевольные исповедания, дробятся на расколы и в борьбе ищут повсюду умножения <...> количества прозелитов» [15: 3]. Другой известный этнограф и «чиновник особых поручений» П.И. Мельников (1818–1883), отмечал, что выявление объективных индикаторов («элементов дониконовской обрядности»), позволяющих изобличать «тайных раскольников», оказывались не столько наглядными маркерами и «атрибутами староверия», сколько маргинальными особенностями общин самой «господствующей церкви» [18: 390].

2. «Правовѣрие», «иновѣрие» и «секты»

Академический «Словарь русского языка XI–XVII веков» (далее: СРС) сообщает, что в отечественный книжный язык слово «сектъ» входит с 1698 г., обозначая шампанское (игристое) вино, выступая, как иногда полагают, в качестве производного от немецкого Sect (СРС. Вып. 24. М.: Наука, 2000. С. 40). Отметим, что в немецком языке отличаются лексема «Sekt» в указанном выше значении (вино), с одной стороны, и, с другой, слово «Sect» служащее обозначением феномена «секта», т.е. религиозного сообществ с негативной коннотацией «мятежников против Церкви», маркируя «инвективность» феномена.

НКРЯ фиксирует (на 24.11.2024), что лексема «сектъ» встречается в 1306 текстах, начиная с 1782 г., когда был издан поэтом и академиком М.И. Веревкиным (1732–1795), перевод с французского широко известного в Европе трактата «Histoire générale des voyages» (1870) аббата Прево (abbe Prevost d’Exiles, 1697–1763), где, помимо прочего, описано как «подъ именемъ Канарскаго, три рода вина дѣлаютъ», включая и «Канарскій сектъ» (НКРЯ, М.И. Веревкин. Исторія о странствіяхъ вообще по всѣмъ краямъ земнаго круга. Ч. 1, 1782). Примерно тогда же в русский язык из переводных текстов с немецкого и французского языков входит и лексема «секта», которая использовалась с двумя часто смешиваемыми коннотациями – наименованием группы сторонников философского учения («Стоическая секта», «секта Пифагора» и т.п.), с одной стороны, и, с другой, религиозного (конфессионального) сообщества единоверцев («секта квакеров» и т.п.).

Так, в 1759 г. в популярном тогда журнале «Праздное время въ пользу употребленное» упоминаются «квакеры», характеризуясь как «извѣстная секта, начавшаяся въ Англіи въ 1649 году», «Синическая секта» и «Стоическая секта» (НКРЯ, О неудовольствіи... Храмъ добродѣтели, 1759). Про «языческую секту» говорил Платон (Левшин, 1737–1812), ревнитель проекта воссоединения с «раскольниками», реализованном в 1800 г. в статусе нового согласия («единоверие»), признающего юрисдикцию Синодальной церкви, но вызывающего споры и сегодня даже в том как это социальное явление именовать («соединенцы», «старообрядческие приходы в лоне Русской православной церкви» и т.п.) (НКРЯ, Платон. Слово в день введения во храм Пресвятыя Богородицы, 1764). Позднее появляются публикации про «секту вгаабисов» в «Емене» (НКРЯ, О Вгаабисах // Вестник Европы, 1805) и сектах «Таоссе» и «Фое» в Китае (НКРЯ, И.Ф. Крузенштерн. Путешествие вокруг света..., 1809).

Такая лексика и коннотации формировались в исторических условиях, когда после Вестфальского мира (Pax Germanica, Westfälischer Friede, 1648) и Соборного уложения (1649) в качестве единственной законной, подчеркнуто именуемой «Законом», как переводилось слово «religion» в переводах с европейских языков на русский, признавалось только одно «государственное исповедание», каковым в Российской империи было «грекороссийское исповедание». Так, к примеру, редактированный М.В. Ломоносовым перевод книги «Мнения Цицероновы из разных его сочинений собранные для юношества аббатом Оливетом», изданном в 1752 и 1767 гг., в оригинале «Pensées de Cicéron, traduites pour servir à l’éducation de la jeunesse par m. l’abbé d’Olivet» (Амстердам, 1746). Аббат Оливет (Pierre-Joseph Thoulier d’Olivet, Abbot of Olivet, 1682–1768) был известен как учитель Вольтера и переводчик произведений Цицерона [2: 79]. В эти годы политически и юридически утверждаются новые социальные феномены, которые, отделившись от «Ecclesia Catholica Romana», получают региональные наименования, порой выступающие как прозвища, собирательно передаваемые кириллическими лексемами «вѣроисповедание», «исповедание», «вѣра» («denominación religiosa», «konfession», «kerkgenootschap», «náboženství», «samfund», «wyzna-nie», «vjerska denominacija», «θρήσκευμα», «веравызнанне», «вероизповеданието», «конфесія», «религијска деноминација» и т.п.). При этом, как отметил Людвиг Хольберг (Ludvig Holberg, 1684–1754), «одно только всегдашнее, но честное, между несогласниками было ревнованїе въ томъ, что каждая секта всячески силилась, изрядствомъ житїя и нравовъ, оказать предъ другою, вѣры своей превосходство», подобно купцам, пытающимся сбыть свой товар (НКРЯ, Хольберг Л. Подземное путешествие..., 1762).

Стремление маркировать «других», отделить их от «своих» и «наших», сохраняется и сегодня, хотя уже почти 100 лет действуют нормы «Всеобщей декларации прав человека» (Universal Declaration of Human Rights, 1948), утверждающие право каждого на свободу совести и вероисповедания, периодически публикуются тексты, воспроизводящие и тиражирующие семантику XVII–XVIII столетий, когда «пифагорейцы» включаются в один список с «квакерами», а «АУМ Синрике» – с древнеиудейскими «ессеями» [10]. Главной проблемой такой широкой терминологии оказывается утрата ясности в том, ради чего она разрабатывается, поскольку стремление к стигматизации, маркированию «сект» как «мятежных сообществ», дистанцируемых от «легальных» и «легитимных общин» сталкивается с фактом того, что «пифагорейцам» всегда противостоят «гераклитовцы», а «ортодоксам» – «инноваторы» и т.п. Автор забыл упомянуть в своем перечне известные братства тех, кто в Евангелиях назван «Ναζωραίων αἱρέσεως» («sectae Nazarenorum, «ересь Назорейская», Деян. 24:5). Они сами себя называли «народ Божий» (λαος θεου) (2Кор. 6:16; 1 Пет. 2:9), «род избранный» (γενος εκλεκτον), «царственное священство» (βασιλειον ιερατευμα), «народ святой» (εθνος αγιον) и т.п., т.е.описывая себя возвышенными эпитетами, однако власти империи их же квалифицировали как «superstitio Iudaica» («иудейское суеверие»), «superstitio nova et malefic» («новое и злотворное суеверие») или «maleficus» («Magia», «ars magica», «Μαγεία», «магия»), но не «религия» [20: 546–547]. В этом контексте современные исследователи отмечают, что любые «типологии имеют обыкновение превращать весьма гибкие черты в статичные», при этом то, что они «все построены по принципу дихотомии, или биполярности», искусственно противопоставляя «два крайних типа изучаемого объекта», в итоге обычно способно привести их к очередному «краху» [3: 88].

В XIX в. начались статистические исследования «численности русских сектантов и сектантских общин», при этом с воцарения Николая Второго «коренным образом изменилось отношение правительства к раскольникам и сектантам», поскольку оказалось, «что все частные репрессивные меры, предпринимавшиеся в изобилии против» этих сообществ «не достигали цели и, несмотря на многочисленные наружные присоединения к единоверию и православию многих раскольников, общее число» их «не уменьшалось и даже, наоборот, во многих местах росло» [4: 147]. Часто выяснялось, что официальные статистические данные значительно преуменьшены, при этом «раскольники стали открыто заявлять принадлежность свою к расколу, которому ... следовали со дня своего рождения», однако то, что «раскол начинает выходить наружу ... некоторыми принимается за усиление раскола», тогда как в действительности он слабеет [18: 395]. Такая «видимизация» социальной реальности, сменившая ее же «невидимизацию» в период репрессий («системы стиснений»), стала достижением применения объективных методов исследования в религиозному многообразию населения империи.

Те же проблемы корректного описания религиозных меньшинств встают и перед современным религиоведением, на что обращал внимание И.Я. Кантеров (1938–2018), известный российский исследователь новых религиозных движений, отмечающий, что «ведущей линией конфессионального восприятия новых религиозных движений выступает трактовка данного феномена как ереси, ошибочного понимания какого-либо вероучительного положения нетрадиционных религий, либо какой-то сконструированной религиозной доктрины», при этом «гипертрофирование данных исходных установок порождает игнорирование социальных, психологических и иных “земных” причин, влияющих на возникновение и функционирование феномена новых религиозных движений в целом и конкретных типов его проявления» [9: 8]. Так, сегодня обращение к НКРЯ показывает, что ответ «по вашему запросу ничего не найдено» относится к таким лексемам как «сектанты», при этом 290 текстов открываются на введение лексемы «сектантский», аналогичные проблемы возникают и с запросами ряда других известных в религиоведении лексем (поповцы, беспоповцы и беглопоповцы, меннониты, менониты, масоны, адвентисты, единоверцы, англикане, духоборцы, хлысты, шалопуты, штундисты, субботники (в этом случае 2 результата являются названием деревни), толстовцы, поморцы, федосеевцы, филипповцы, бегуны, иеговисты и т.п. [8].

Это показывает, что отношение к религиозным группам в истории было многозначно и изменчиво. В качестве примера юридической лексики приведем только некоторые материалы первого тома из издания «Полное собрание законов Российской империи» [22]. Здесь за номером 1794 от 10 февраля представлен «Трактатъ, заключенный между Его Величествомъ Императоромъ Всероссiйскимъ и Его Величествомъ Шаxомъ Персидскимъ. – О мире между Россіею и Персіею» [22: 125–126], где в «богословской» преамбуле, говорится про «Бога Всемогущаго», что отличает этот текст от договоров с христианскими странами, где всегда говорится о «Троице», как, к примеру, это упоминает отмеченный выше «Трактат Братскаго Христианскаго Союза» (1815). Обращает на себя внимание и документ № 1698 »О дозволеніи крестить въ Евангелическое исповтьданіе незаконнорожденныхъ отъ матерей Евангелическаго исповѣданія и подкидышей въ Остзейскихъ Губерніяхъ» [Там же: 17]. В документе № 1977 «Объ учреждении Греко-Унитской Духовной Коллегіи, по прилагаемому у сего штату» [Там же: 457–458].

Важным примером стало и «Высочайше утвержденное мненіе Государственнаго Совета» (№ 2134) «О допущеніи въ Грузіи Магометанъ въ свидетели по деламъ Христіанъ» [Там же: 672]. Особое значение придавалось ограничениям «Евреевъ» (№ 2233) «О недопусканіи Евреевъ къ определенію въ Государственную службу» [Там же: 779–780]. Ставились задачи учета «магометан» (№ 2296) «О введеніивъ употребление метрическихъ книгъ по Оренбургскому Духовному Магометанскому управленію» [Там же: 837]. Периодически, как в указе № 2358, ставились вопросы «О распространеніи постановлений, запрещающихъ строить самовольно иноверческiя церкви, и на строеніе каплицъ» [Там же: 917].

Заключение

Вторая треть XIX столетия, заслужившая в публицистике прозвище «николаевщина», стала тем не менее, очередным сложным и противоречивым периодов отечественной истории, когда велся болезненный поиск сочетания консервативно-охранительных и собственно научно-исторических, этнографических, статистических и юридических описаний религиозных феноменов, включая как т.н. «секты», так и само господствующее «православие» [17: 177]. Б. Андерсон удачно назвал все человеческие коллективы «воображаемыми сообществами», поскольку они всегда, даже «за невозможностью личного контакта между ними, солидаризированы унифицированным воображением» [1: 31, 34]. Мы сами принадлежим к культуре, которая почти 2000 лет воображала (и в определенном смысле продолжает воображать) себя глобальным сообществом эксклюзивно-нормативной «Вѣры» христианской «Ecclesia Catholica», отличавшего себя от маргинальных «невежд» («idiotae», «illitterati») или девиантных «безбожных» иноверцев. Развитие в рамках этой культуры «свободных искусств» («artes liberales») и «свободных наук» («doctrinae liberales») породило современное дифференцированное «гражданское общество», где уже могущественная «магия массмедиа» определяет нормы «воображаемого», а религия, наука и искусство становятся сосуществующими «аутопойетическими субсистемами» [16: 9].

В XVIII–XIX столетиях образуются новые слова (лексемы и термины), которые совпадая буквально, т.е. выступая как омонимы, начинали отличались как своими денотатами («единоверец» как оппозиция тем, кого считали «иноверами», в отличие от «единоверца» как представителя «старообрядческих приходов в лоне Русской православной церкви»), так и коннотатами, располагающимся в спектре смыслов от «невежественного еретика-расколщика» на одном конце до тех, кого некоторые этнографы и историки считали благовѣрными «хранителями древлеправославных традиций», на другом. В этот период формируется понятие о собирательном и воображенном феномене «протестантизм» как особом «законе», когда, к примеру, переводчик и историк И.К. Трауберт (Taubert Johann Caspar, 1717–1771) подготовил к изданию перевод монографии одного из основоположников российских исторических исследований Г.З. Байера (Gottlieb Siegfried Bayer, 1694–1738) об Азове, где тот описывал некоего бесфамильного «переметчика Якушку», который «былъ сперьва въ Римскомъ законѣ, послѣ въ Протестантскомъ, потомъ въ Греческомъ, а на послѣдокъ и въ Мугамеданскомъ» (НКРЯ, Таубертъ I.К. Краткое описаніе всѣхъ случаевъ касающихся до Азова..., 1738). В оригинале уточняется, что он был публично казнен в Москве как «злодей», который «четырежды переменил свой закон», изменив «Богу и всему народу» [14: 178].

About the authors

Evgeni I. Arinin

Vladimir State University named after Alexander Grigorievich and Nikolay Grigorievich Stoletov

Author for correspondence.
Email: eiarinin@mail.ru
Scopus Author ID: 37060239800

Dr. Sci. (Philos.), Professor, Head, Department of Philosophy and Religious Studies

Russian Federation, Vladimir

Natalia М. Markova

Vladimir State University named after Alexander Grigorievich and Nikolay Grigorievich Stoletov

Email: natmarkova@list.ru
Scopus Author ID: 57209426026

Cand. Sci. (Philos.), Associate Professor, associate professor, Department of Philosophy and Religious Studies

Russian Federation, Vladimir

Mikhail S. Pavlov

Vladimir State University named after Alexander Grigorievich and Nikolay Grigorievich Stoletov

Email: misha09478@gmail.com

Department of Sociology

Russian Federation, Vladimir

References

Supplementary files