Incorporation of Caucasian Territories to the Russian Empire: The Connecting Problems

Full Text

Введение Из всех кавказских территорий, вошедших в состав Российской империи (далее - РИ), вряд ли была еще одна, обладавшая в начальной фазе инкорпорации таким высоким статусом (как международным, так и в глазах российского руководства) как Грузия (Картли-Кахетинское царство). Тем не менее, субъект, обладающий статусом протектората с 1783 г. (на основании Георгиевского трактата), был присоединен к РИ в качестве провинции (Грузинской области). Понятно, что после 1801 г. избранная модель присоединения стала эталонной для всех других теряющих свою субъектность кавказских территорий, не располагавших теми преимуществами, которые имели грузины: конфессиональным единством с РИ; тысячелетней историей государственности; репутацией союзника, на которого оказывалось давление со стороны мусульманских держав. Целью написания данной статьи является прояснение единых черт инкорпорационных процессов, охвативших всю зону османского доминирования на Кавказе от Черкесии (включая Кабарду) на северо-западе до Имеретинского царства, непосредственно граничившего с Ахалцихским пашалыком. Для реализации этой цели нам необходимо будет решить ряд задач: - определить степень изученности присоединения Кавказа к РИ как обобщающей проблемы и, в рамках этого подхода, обозначить неизученные области и вопросы; - определить круг связующих проблем, анализ которых позволяет правильно оценить общность и специфику инкорпорационных процессов и явлений; - определить взаимосвязь инкорпорационных процессов с эволюцией имперской структуры России. Труд выдающегося исследователя государства и права РИ Б.Э. Нольде (1876-1948) [Нольде, 2019] по сей день остается наиболее фундаментальным исследованием данного комплекса проблем, но в этой впечатляющей монографии нет совершенно описания процесса инкорпорации Черкесии, Абхазии и Имеретии. Излишне кратко, на фоне Украины и Молдавии, освещен и картлийско-кахетинский кейс. Отсутствие обобщающего анализа, охватывающего историю инкорпорационных процессов от Молдавии до Имеретии, приводит к искривлению исследовательской «оптики». Только как воспроизведение историографического шаблона выглядит, в частности, утверждение о том, что для Чечни и Ингушетии основополагающим правовым актом стало присоединение Грузии к РИ в 1801 г. [Арсанукаева, 2010: 17]. В рамках предлагаемого подхода, очевидно, что для этих территорий в гораздо большей степени имели значение те акты, которые регулировали политический статус и подданство Кабарды (Кючук-Кайнарджийский мирный договор 1774 г.) и учреждали в непосредственной близости от этнической границы вайнахов Кавказскую губернию (рескрипт от 9 мая 1785 г.). Как с исторической, так и с юридической точек зрения необходимым выглядит метод сопоставительного анализа, охватывающий не только Кавказ, но и Крымское ханство (далее - КХ). Для прояснения правовых условий актов присоединения кавказских территорий необходимо учитывать договоры РИ с КХ и Османской империей (далее - ОИ). Когда мы имеем дело с историей присоединения земель и народов (и государств) к империи, то это, в первую очередь, история как таковая (исторический процесс) и только потом это история права и государства. Роль не только объективных факторов (кризис в ОИ и почти полный распад государства в Иране после смерти Надир-шаха), но и субъективных факторов (роль таких личностей как Павел; складывающиеся образы территорий, Турция - «варвар на пороге» [Вульф, 2003: 9]) была очень высокой. В государственно-правовой политике РИ, как и других европейских держав (как и ОИ) большое значение придавалось принципу исторического легитимизма: правовой статус территории, которым она была наделена в силу самостоятельной государственно-правовой эволюции, непосредственно влиял на отношение акторов международной политики. Именно этот принцип определял отношение РИ к этносам и государствоподобным образованиям Северного Кавказа [Тлепцок, 2011: 80]. В «Рассуждении Коллегии иностранных дел» за 1776 г., признавалось исторически обусловленное владельческое право кабардинских князей: «Будучи право и присвоение по месту - право действительное во многих и просвященных государствах» [Мнение, 2011: 153]. Связующие проблемы и их освещение в специальной литературе При вычленении проблем инкорпорации, которые характерны для территориальных кейсов самого различного уровня (от мусульманского КХ, векового противника РИ, до православного Картли-Кахетинского царства, векового союзника РИ; и от развитых феодальных государств до племенных союзов) нельзя не обратить внимание на очевидную черту: правовой нигилизм имперской, российской власти. Ни с одним из акторов инкорпорационного процесса переговоры не были проведены юридически последовательно и очень часто они не получили завершения в виде обоюдного акта согласия. Переговоры сопровождались военным давлением и прерывались даже в тех случаях, когда местный правитель был настроен на более тесную интеграцию с РИ. В этом отношении характерны грузинский и имеретинский кейсы. Так, при инкорпорации Восточной Грузии Павел прервал переговорный процесс, очевидным образом приблизившийся к подписанию нового договора, и издал в одностороннем порядке манифест о присоединении Грузии [Нольде, 2019: 693; Rhinelander, 1972: 40-41]. С этим явлением связан пересмотр отношений с зависимым территориальным субъектом после смерти правителя или его открытого неповиновения, или попытке с его стороны настаивать на соблюдении духа и буквы «просительных пунктов». С российской стороны всегда была возможность переговоров с тем, с кем был подписан договор, либо с его преемником, но этой возможностью не пользовались. В этом плане показателен гурийский пример [Пирцхалаишвили, 1942: 67-68]. Важная связующая черта - это негативистское со стороны руководства РИ восприятие кавказцев (не только северокавказцев, но и грузин, при всей различности их политических систем). Характер данного восприятия объективно связан с проблемой цивилизационного разры ва между традиционалистским пространством Кавказа и европеизированной РИ [Россия, 2018: 115]. В этом плане, достаточно символичным является высказывание Екатерины II о черкесах: «И все сии народы по большей части мало упражняясь в хлебопашестве и скотоводстве, имея и хорошие земли и разные другие выгоды, незнающие приличного другого торгу кроме продажи краденых людей, ни ремесла другаго кроме делания употребляемого ими оружия, живущия в самых дурных жилищах и шалашах, прозываемых аулах … переводятся с места на место, не имеют начальства, и никакого понятия о правах, почитая и самое воровство как людей так и прочаго за удалые подвиги и за добродетель, а от того все в бедном состоянии» [РГАДА, л. 2]. «Они всегда противу нас суть таковые, - вторил императрице «управляющий делами кабардинского народа» ген.-м. И.П. Дельпоццо, - изменники, клятвопреступники стократно; легкомысленны на всякое предприятие, злы к мщению и без пощады; <…> нарушители верности и уклоняются от правды; грубы на просвещение, предприимчивы с дерзновением к грабежу и убийству; закоснелы в раскаянии, склонны и согласны к возмущению, искатели воли и независимости, враждебны до бесконечности» [Русские, 2001: 16]. Но есть и несколько более объективные мнения, не оказывавшие, впрочем, влияния на выработку политического курса. Так, составители журнала комитета при российском МИДе, разрабатывавшего проект по организации Закубанской области, писали в 1830 г.: «Однако из племен, обитающих поблизости моря, замечательны три, изменившие у себя внутренний порядок в конце минувшего века. Сии три колена, именно, шапсуги, абадзехи и натухайцы, свергнули иго владетельных князей и в виде малых демократий управляются судами присяжных, известными под именем хас» [АКАК/VII, 1878: 890-891]. Н.П. Колюбакин, генерал-губернатор Кутаисской губернии, руководивший в июле 1862 г. десантной операцией в Сочи, целью которой было уничтожение административных зданий черкесского меджлиса, дал положительную оценку сложившемуся у черкесов на финальной стадии Кавказской войны государственному устройству: «все эти племена имеют, так сказать, естественные им начала гражданственности, начала, конечно, неполные и не хорошо обдуманные, но могущие служить основою мудрого управления и благих преобразований» [Русские, 2001: 184]. В общем, мнение об исключительной отсталости кавказских горцев доминировало в общем имперском нарративе о Кавказе. На данном негативистском дискурсе была основана практика игнорирования норм права в отношениях с инкорпорируемыми субъектами. Отсюда же вытекает следующая общая для процессов инкорпорации кавказских территорий черта - игнорирование предшествующего государственного, политического и международно-правового статуса. К ряду связующих проблем необходимо отнести выбор форм юридической инкорпорации территории в состав РИ. В исторической литературе он почти не обсуждается, поскольку в сфере исследовательского внимания находятся военно-политические условия процесса присоединения (добровольного присоединения, завоевания, пр.) того или иного государства, государствоподобного образования, племенного союза. Поскольку весь регион Северного Причерноморья и Кавказа в дороссийский период пребывал под османским контролем, объективно существует необходимость цельного подхода при рассмотрении юридических форм политики: двусторонних актов (русско-турецких, русско-крымских, русско-кавказских); актов согласия, направленных на установление протектората РИ (Георгиевский трактат; просительные пункты, конфирмованные российскими императорами); акты установления российского подданства (присяги владельцев и обществ, практиковавшиеся не только на Северном Кавказе, но и в Грузии: например, после подавления Кахетинского и Имеретинского восстаний); признания покорности, имевшие место при окончании вооруженного сопротивления, как это имело место с рядом т.н. «вольных обществ». Последние две формы на практике оказывались близки и по содержанию, и по обстановке: Соломон II прошел путь от двустороннего соглашения с императором (конфирмованные Александром I просительные пункты) до вооруженного восстания и бегства в ОИ. Присяга имеретинской знати в 1810 году это, своего рода, признание покорности со стороны завоеванного общества и в этом отношении она близка капитуляции Шамиля или условиям признания покорности со стороны Абадзехского общества в ноябре 1859 г. [РГВИА, л. 19 -21 об.], а также присягам черкесских князей в 1829-1830 гг. Все эти акты признания покорности и торжественного принятия на себя прав и обязанностей российских подданных имели место в условиях военного поражения либо восставших российских подданных, либо османских вассалов (подданных), наделенных турецкими военными званиями и административными титулами. Присяги черкесских владельцев 1829 г. - это юридическое оформление капитуляции поверженного противника. Поэтому, в Западной Черкесии не было такой практики предварительного обсуждения условий подчинения российской власти как «просительные пункты». Это наблюдение говорит нам о том, что юридические коллизии процесса инкорпорации отдельно взятой территории в состав РИ нельзя понять вне исторического контекста. Все-таки 6 раз черкесы поддержали турок в ходе русско-турецких войн (1711 г., 1735-1739 гг., 1768-1774 гг., 1787-1791 гг., 1806-1812 гг., 1828-1829 гг.), прежде чем оказались перед исторически неизбежным выбором: принять российское подданство или попытаться вооруженным путем отстаивать свою независимость. Необходимо подчеркнуть, что данный вид юридического акта (признание покорности) не получил не только всеобъемлющего анализа в специальной литературе, но и вообще не был до настоящего времени предметом исследования. Единственное известное нам исследование юридических форм политики РИ на Северном Кавказе, осуществленное А.Н. Маремкуловым, не содержит попытки анализа этой формы и не фиксирует ее [Маремкулов, 2005]. В тесной связи с негативистским восприятием политических традиций и культурного потенциала кавказских обществ находился вполне осознанный и сформировавшийся курс на полное военное подавление: «Долговременный опыт уже достаточно научил нас, как мало существенного значения могут иметь всякие переговоры и договоры с горскими народами и как отличаются их понятия о заключении с нами мира от наших требований принесения покорности. В этом отношении племена Западного Кавказа еще менее, чем другие, могут подчиниться каким-либо договорам» [АКАК/XII, 1904: 932-933]. Соответственно, мы вынуждены констатировать, что и такой базовый уровень как терминология исследуемого правового процесса (инкорпорации территории в РИ), обусловленная юридическими формами политики, также не получил должного освещения. Манифесты и просительные пункты, связанные с Грузией, неоднократно становились предметом исследования в историко-юридических работах [Авалов, 1901; Хелтуплишвили, 1901; Брегвадзе, 1983]. Но наряду с «признанием покорности», отсутствует также анализ конкретно-исторического и правового содержания таких терминов, которые отражают переходные стадии процесса инкорпорации: оккупация, аннексия, присоединение, упразднение (форм и институций), военно-народное управление, и т.д. В историографии присоединения Грузии, которая была инкорпорирована в состав РИ на преимущественно добровольных началах, используются такие определения как оккупация, аннексия и завоевание, но без анализа их конкретно-исторического и юридического наполнения [Вешапели, 1917: 20; Suny, 1988: 59, 63, 64; Рейфилд, 2017: 313]. Не наблюдается также пристального внимания исследователей к определениям состояний османского времени: вассальное государство, санджак, вилайет и пр. «Упразднение» национальных государственных институтов требовало от имперского центра проведения политики, направленной на смягчение того стресса, которому подвергалось присоединяемое к империи население. С этим связана устойчивая политика по включению локальных правовых систем (шариата и адата на Кавказе; молдавского права, которое восходит к византийским кодексам) в полиюридическое пространство империи. Кроме того, власть РИ признавала за присоединенными народами определенные права на самоуправление в сфере религии, культуры и образования. Значимое место в общей системе мер, направленных на включение этих территорий в государственно-правовую систему РИ, занимал институт рецепции местного права. Рецепция обычного, адатского права как подсистемы местного «горского» права получила подробное рассмотрение в существующей научной исторической и юридической литературе [Леонтович, 1882; Ковалевский, 1890; Ладыженский, 2003; Бабич, 2000; Дашин, 2006]. В то же время, институты и практики мусульманского права получили необоснованно заниженные оценки, а процесс рецепции шариата почти полностью проигнорирован. Если в отношении Восточной Черкесии (Кабарды) в нашем распоряжении есть значимый опыт исследования рецепции норм шариатского права в российский период (после 1825 г.) [Мисроков, 2002], то на материале Западной Черкесии (после 1829 г.) подобная работа еще не проводилась. Рецепция шариата остается одной из нерассмотренных проблем государственно-правовой инкорпорации Северо-Западного Кавказа в состав РИ. С.В. Кодан и С.А. Февралёв подчеркивают в своем обстоятельном исследовании генезиса местного права Российской империи, что государственно-правовой автономизм - один из важнейших государственно-правовых инструментов в выстраивании отношений с народами присоединенных территорий [Кодан, Февралёв, 2014: 41-42]. К сожалению, в монографии этих исследователей нет раздела, посвященного западнокавказскому местному праву. Можно также утверждать, что в целом сложилась устойчивая традиция игнорирования проблем субъектности присоединяемых к империи территорий. Между тем, достаточно очевидно, что формирование в ранний советский период на Южном Кавказе квази-государственных образований (советских социалистических республик) базировалось не только на этническом факторе, но и на истории государственного развития Грузии, Армении, Азербайджана. Современные статусы этих государств как полноценных субъектов международных отношений базируются на государственно-правовых традициях не только советского, но и доимперского периода. Еще одна связующая проблема: деконструкция и переформатирование присоединенных территорий. Так, сегментация присоединенного пространства происходила как на уровне его политической структуры (взаимоотношений властных акторов: в Кабарде это сюзеренно-вассальные отношения княжеских домов с «горцами», т.е. аристократическими или старшинскими элитами ингушей, осетин, дигорцев, балкарцев, карачаевцев, тапантовских абазин; в Имеретинском царстве это выразилось в установлении прямых политических и правовых отношений с мегрельцами и гурийцами); так и на уровне социальной структуры присоединенного общества. Князья были противопоставлены дворянам в Кабарде; Багратиони - грузинскому и имеретинскому дворянству. В Черкесии и Грузии военные власти РИ провоцировали социальные конфликты и поощряли бегство крепостных в районы непосредственного контроля (на «Линию»). Е.И. Дружинина при анализе историко-правовых реалий периода заключения Кючук-Кайнарджийского договора 1774 г. отмечает, что присоединение Большой и Малой Кабарды означало также и переход под российский контроль осетинских земель, поскольку они являлись составной частью кабардинских владений [Дружинина, 1955]. Соответственно, на определенном этапе, Кабардинское феодальное владение воспринималось российским правительством не только как этническая кабардинская территория, но и как государственное образование. Затем, после установления военного контроля, представление Кабарды как политического субъекта было отринуто и власти перешли к политике сегментации, принимая присяги на верноподданство от горских обществ. В рамках сегментационной политики происходил процесс формирования новых потенциальных субъектов, которые выйдут на авансцену региональной политики после 1917 г.: Балкария, Ингушетия, Осетия [Цуциев, 2006]. Территориальная империя и процессы инкорпорации Как известно, эволюция социальных и политических институтов, всей государственной системы является важнейшим источником права. Переход РИ от стратегии доминирования (империя доминирования) к территориальной империи произошел при Екатерине II. Важнейшим признаком такого качественного перехода был окончательный демонтаж в 1764 г. украинского гетманства, что означало полное административно-территориальное сращивание Украины с имперским ядром. Малороссия (Украина, Гетманщина, Войско Запорожское) являлась на протяжении с 1654-го по 1782 г. автономным государством в составе Русского государства и Российской империи. Инкорпорация Малороссии юридически основывалась на «Жалованной грамоте царя Алексея Михайловича гетману Богдану Хмельницкому и всему Войску Запорожскому о сохранении их прав и вольностей» от 27 марта 1654 г. [Воссоединение, 1953: 567-570], которая представляла собой двусторонний договор, в основание которого были положены «Статьи Богдана Хмельницкого», утвержденные царем и Боярской думой, определявшие положение Украины в составе Русского государства [Воссоединение, 1953: 562]. Государственно-правовой статус Малороссии в специальной литературе определялся в существенно различающихся категориях, но все они подчеркивают ее автономность: вассальное государство [Коркунов, с. 190]; государствоподобное образование [Сокольский, 1890: 229]; неполная инкорпорация на особых условиях [Розенфельд, 1915: 45-46], самостоятельное государство, номинально зависящее от Москвы (при жизни Б. Хмельницкого) [Варга, 2011: 187]. В 1764 г. Екатерина II упразднила институт гетманской власти в Малороссии; в 1775 г. она ликвидировала Запорожскую Сечь военным путем и торжественно объявила об этом своем шаге особым манифестом, в котором с видимым удовлетворением констатировалось: ««нет теперь более Сечи Запорожской в политическом ея уродстве, следовательно же и казаков сего имени» [ПСЗРИ/XX, 1830: 190-193]; в 1782 г. сотенно-полковое деление Малороссии было упразднено и ее административно-территориальное устройство было приведено в полное соответствие с российским. Это стало последним актом по демонтажу украинской государственности. По времени это очень близко к схожей траектории инкорпорации КХ, которое было ликвидировано в 1783 г. [ПСЗРИ/XXI, 1830: 897-898]. Территориальное ядро КХ было преобразовано в Таврическую область [ПСЗРИ/XXII, 1830: 17-18]. Данные акты дают нам полное право выделить первые 20 лет правления Екатерины II в качестве переходного периода в эволюции политико-административной структуры РИ. В эти годы был осуществлен переход от империи доминирования к территориальной империи. Поэтому не совсем прав А.В. Мальгин, который весь период правления Екатерины II отнес к т.н. «империализму контроля»: в противовес «империализму расширения», который, якобы, восторжествовал только впоследствии [Мальгин, 2013: 55]. Данный переход не был окончательным и в дальнейшем имел исключения (Великое княжество Финляндское). Но в отношении Кавказа, Крымского ханства и Молдавии был избран унитарный подход, означавший на практике полную отмену автономии и превращение присоединенных на основе двусторонних актов государств и государствоподобных образований в провинции (области, губернии). Более того, местные элиты не были допущены к занятию высших административных постов в своих бывших владениях. Если Римская империя очень долго и на очень больших территориях правила с помощью местных элит, то РИ в XIX веке на Кавказе сразу сделала ставку на управление через «русских» чиновников (к которым относился и грузин по происхождению П.Д. Цицианов, воспитанный в РИ). Втягивание РИ в военные действия против наполеоновской Франции сокращало ее способности к инкорпорации северокавказских территорий. В 1800 г. царский кабинет выдвинул идею введения на Северном Кавказе гражданской администрации, которая бы подчинялась Коллегии иностранных дел. Проект предусматривал отказ от непосредственного военного контроля и территориального переустройства. Кабардинцев и ногайцев предполагали изъять из власти начальника Кавказской линии и подчинить коллежскому советнику Макарову, который должен был стать самостоятельным администратором под руководством российского министерства иностранных дел. Реформа носила крайне робкий и непоследовательный характер. Реальная власть по-прежнему оставалась в руках начальника Кавказской линии, который саботировал новые инструкции, пользуясь тем, что «постоянные волнения в Кабарде требовали вмешательства военной силы» [АКАК/ I, 1866: 746-748]. Территориальный принцип реорганизации империи обусловил проведение политики кооптации и культурной русификации местных элит, которые обучались русскому языку, посещали русские театры и светские мероприятия. От насилия, которое неизбежно сопровождало процесс присоединения, власти РИ очень быстро переходили к культурной диффузии, способствовавшей сплочению нового этноса с русским и другими народами империи. Данная политика принесло очень впечатляющий результат: ни один кавказский интеллектуал не предлагал сепаратистский проект, не выступал за отсоединение от РИ. Происходил процесс формирования имперского правящего класса. РИ управлялась не множеством локальных правителей и, тем более, не каким-то исконно русским ядром завоевателей, а именно правящим имперским/российским классом. Таким образом, РИ прошла примерно тот же тип эволюции имперской структуры и государства, что и Римская империя [Манн, 2018: 395-397]. Перерождение РИ в территориальную империю обусловило общую закономерность процессов инкорпорации: внезапный отказ от следования базовому юридическому акту, на основе которого произошло присоединение. Соответственно, применявшаяся политико-административная стратегия как-бы стирала юридическое поле взаимоотношений имперского центра с национальными окраинами. Не существовало преемственности между тем политико-правовым статусом, который определялся и фиксировался при начальной фазе инкорпорации (протекторат; автономное государство или владение в составе империи; владение или общество с чертами политической субъектности), с тем рядовым или ординарным, провинциальным статусом, который придавался присоединенной территории центральным, имперским правительством в одностороннем порядке. Можно это сформулировать таким образом: отсутствовала длительная или исторически протяженная легитимность. Ни одно государственное образование Кавказа не просуществовало до 70-х гг. XIX в. Данный подход, когда присоединяемое пространство не получало устойчивого автономного статуса, отчасти восходит к начальной фазе инкорпорации, к этапу двусторонних, русско-турецких переговоров и к подписанным договорам. Характерной чертой ряда русско-турецких договоров являлось отсутствие упоминания кавказской территории (царства, княжества, народа) при их переходе из османской юрисдикции в российскую. Так, Константинопольский договор 1724 г. не упоминает дагестанские владения [Касумов, 2010: 28]; Аккерманская конвенция 1826 г. - Абхазское княжество [АКАК/VII, 1878: 401; Договоры, 1869: 60-61]; Адрианопольский договор 1829 г. - черкесские владения [ПСЗРИ/IV, 1830: 625; Шеремет, 1975: 49]. Единство инкорпорационного процесса нашло свое отражение не только в сходстве применявшихся практик, но и в событийно-хронологическом отношении. Так, 1783 год стал объединяющим для процессов инкорпорации КХ и Картли-Кахети. Ираклий имел основания предположить, что будет сделано с его царством, поскольку за пару месяцев до подписания Георгиевского трактата КХ, объявленное в 1774 г. «независимым», оказалось присоединено в качестве провинции к РИ. Путь от состояния протектората до полной потери государственности у КХ занял 11 лет (от Карасубазарского договора 1772 г.). У Восточной Грузии это займет 18 лет. Наконец, Ираклий мог понять суть происходящего с его участием процесса и на примере Кабарды, также обретшей «независимость» в 1739 г. и оказавшейся внутри границ РИ в 1774 г. Символично, что подписание русско-грузинского трактата произошло в крепости Георгиевск, построенной в том самом районе, который был отторгнут от Кабарды и стремительно заселен казаками и государственными крестьянами после 1774 г. 1783 год важен и в плане политической траектории черкесского Закубанья (черкесского вилайета). Согласно статьям 2 и 3 Константинопольского акта от 28 декабря 1783 г. РИ отказалась от любых форм территориальных притязаний на все бывшие крымские (ханские) владения в Закубанье, а сама река Кубань была признана границей между двумя империями [Акт, 1830: 1082-1083]. Таким образом, 1783 год является важной вехой в отношениях РИ с ОИ, КХ, Восточной Грузией и Черкесией. Заключение 1. Весь Кавказ оказался в зоне формирования РИ на основе территориального, унитарного принципа, который стал определяющим в период правления Екатерины II. От поэтапной отмены институтов украинской малороссийской автономии на протяжении 1764-1782 гг., система развивалась к более ускоренной территориальной интеграции земель КХ в 1774-1783 гг., и достигла логической завершенности в осуществлении мгновенной ликвидации местной государственности в 1801 г. при присоединении Картли-Кахетинского царства. По тактическим соображениям, основанным на восприятии военно-стратегических факторов (приморское расположение, Кавказская война) более протяженное автономное существование получили Абхазское и Мегрельское княжества. 2. Восприятие российской элитой территориальной империи как эталонной, стало основанием для выработки и следования единой модели инкорпорации, состоявшей из поэтапного лишения присоединяемой территории автономных прав, которые, казалось бы, совершенно искренне гарантировались царским правительством на стадии протектората (как то было в случае Восточной Грузии), при инкорпорации на особых условиях (Имеретинское царство). Затем, при различной скорости происходивших политико-правовых действий, неизбежно наступал этап переосмысления заключенного договора и отказа от принятых обязательств. Поводом для такого одностороннего действия служили либо имевшие место в реальности нарушения присяги на верноподданство (КХ, Большая и Малая Кабарда, Имеретия, Гурия), либо некие соображения о возможной грядущей нелояльности (как в случае с упразднением Абхазского княжества в июне-июле 1864 г.). 3. Другая, возможно не менее важная, причина несоблюдения автономных прав инкорпорируемых территорий состояла в устоявшемся восприятии всего населения не только Кавказа, но Северного Причерноморья как цивилизационно иного, «варварского». Клише, которые были выработаны и активно использовались российскими сановниками в отношении и мусульманского, и христианского населения носили одинаково негативистский характер. Не только крымские татары, черкесы и абхазы были в глазах первых российских администраторов «хищниками» и «разбойниками», но и запорожские казаки, картлийцы, кахетинцы, имеретинцы и армяне наделялись едва ли не худшими якобы имманентно присущими им чертами. Соответственно, по мысли императоров и их приближенных вполне допустимым было в одностороннем порядке внезапно отказаться от соблюдения договоренностей и подвергнуть зависимое население ускоренному воздействию по «приобщению к началам государственности». В отношении всех социальных групп инкорпорируемых территорий успешно осуществлялась политика кооптации и идеологической ассимиляции. 4. Таким образом, вся масса различествующих на первый взгляд правовых процедур и практик, сопутствовавших процессам инкорпорации (от участвовавших в войнах против РИ на стороне ОИ черкесов до действительно желавших добровольно присоединиться к единоверной империи грузин), выглядит как достаточно цельный комплекс историко-юридических проблем, имеющий общее выражение на уровне политико-правовой терминологии, на уровне юридических форм политики РИ и взаимодействующих с ней кавказских субъектов; а также на уровне создания обобщающих исследований.

About the authors

Ibragim Kaplanovich Shaov

Adygean State University

Email: shaov@mail.ru
Cand. Sci.(Law), Associate professor at Constitutional and Administrative Law Department Maykop, Russian Federation

References

Supplementary files