Problems of Evidentiary Significance of Some Types of Forensic Examinations

Full Text

Введение Традиционно правовые вопросы судебно-экспертных исследований и иных форм специальных знаний, в особенности неприсущих классическим методикам, оставались в поле зрения ученых-процессуалистов, вызывая горячую полемику в контексте их допустимости и целесообразности. Тем временем, потребности обновления экспертной практики в динамике стремительного развития смежных научных сфер и роста возможностей для исследования качественно новых объектов, очевидно, требуют нестандартных подходов к решению возникающих задач и их перевода в практическую плоскость разработки альтернативных методик. При этом довольно часто внедрение в систему научных взглядов нового подхода порождает некоторое отторжение, что вполне закономерно ввиду предъявления к незнакомой экспертной практике повышенных требований, объективного сомнения в результатах, да и в целом объясняется рациональной осторожностью, ведь как писал В.Д. Спасович еще в позапрошлом веке, «наша достоверность только гадательная, наше искусство состоит только в том, чтобы… из многих ошибочных путей, ведущих к открытию истины, избрать относительно вернейший» [19, Спасович, 1861: 15-16]. Яркими примерами подобного могут служить методики так называемой вербальной экспертизы выявления признаков достоверности сообщаемой участниками уголовного судопроизводства информации и ольфакторного исследования с использованием собак-детекторов. Применение первой, в частности, остро противопоставило в свое время границы компетенции юристов и психологов, перекладывая оценку истинности свидетельских и других показаний на эксперта, вооруженного знаниями в сфере психологии лжи; о второй порой высказываются и вовсе категорично, представляя ее как «кинологическую выборку, которой искусственно придан необоснованный процессуальный характер» [12, Панфилов, 2007: 7]. Попытаемся разобраться в объективности опасений практиков применительно к обозначенным классам судебных экспертиз. Психологическая экспертиза достоверности показаний Поиск оптимальных инструментов и приемлемых способов выявления истины, обнаружения сигналов фальши в манере держаться и образе действий человека стоял на повестке с незапамятных времен. С учетом представления о физиологических основах эмоций и чувств, это естественно [11, Носкова, 2020: 170]. Между тем, внедрение на судебную орбиту экзотических направлений экспертной деятельности, основанных на применении узкоспециальных знаний для выявления обмана в словах фигурантов процесса, преодолело тернистый путь, разделив криминалистов на два лагеря. В частности, Тихонов Ю.С. [20, Тихонов, 1975: 29] и ряд других авторов с долей проницательности выражали озабоченность допустимостью подобных исследований, настаивая на исключительной прерогативе в решении вопроса истинности или ложности показаний правоохранительных органов. В свою очередь, рассматривая данную проблематику, Ситковская О.Д. подчеркивала, что для обоснованной оценки достоверности показаний следственными и судебными органами их предварительный психологический анализ может быть весьма ценен. В этой связи автор ведет речь о целесообразности включения в компетенцию эксперта, наряду с задачей определить способность участника процесса правильно воспринимать имеющие значение для дела обстоятельства и давать о них показания, исследования психологических признаков достоверности этих показаний [16, Ситковская, 2002]. Идею приглашения обладателей специальных знаний для оценки с научной точки зрения искренности допрашиваемых также поддержали в свое время Конышева Л.П. [17, Ситковская, 2001]; Енгалычев В.Ф., Кравцова Г.К. и Холопова Е.Н. [7, Енгалычев, 2016]. Последние на основе изучения научных концепций и методических подходов попытались свести к общему знаменателю различные формы проверки человеческого поведения и чувственных переживаний, позволяющие разграничивать истинные и ложные утверждения путем следующих шагов: исследование материалов уголовного дела в психологическом аспекте, анализ линий связи подэкспертного с фигурантами видеозаписи и выявление его так называемого «фонового» состояния, изучение речевых проявлений лица, в отношении которого проводится экспертиза, в свете его психоэмоционального состояния, сравнительное исследование информативно-смыслового значения показаний подэкспертного об обстоятельствах совершения преступления и его невербального реагирования [7, Енгалычев, 2016]. Впрочем, с оглядкой на зарубежный научный опыт основа экспертной методологии во многом была заимствована без критического анализа теоретических и эмпирических оснований, а также соответствующей адаптации к реалиям российской экспертной практики [6, Дозорцева, 2015: 51]. Несмотря на это, в условиях непрекращающихся дебатов процессуалистов правоприменители вполне серьезно с приданием статуса доказательств в обоснование обвинения в совершении преступлений стали ссылаться на заключения вербальных судебно-психологических и иных схожего рода экспертиз. Как правило, психологические исследования проводились по видеоматериалам, содержащим информацию о ходе следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий. Распространение такой практики вызвало беспокойство в среде ведущих специалистов отечественной юридической психологии и, в конечном счете, привело к подготовке научно-методическим советом ФБУ РФЦСЭ при Минюсте России и ФГБУ «ФМИЦ ПН им. В. П. Сербского» Минздрава России информационного письма «О неправомерности определения достоверности показания путем судебной экспертизы» [8]. Дабы не допустить дальнейший рост подобных прецедентов коллектив авторов с предельной категоричностью подчеркнул не только отсутствие эксперта в перечне лиц, уполномоченных осуществлять оценку доказательств, но и абсолютную безуспешность попытки методологического обоснования анализа достоверности показаний по видеозаписям на базе их содержательных особенностей, поведения, эмоциональных проявлений и индивидуально-психологических характеристик подэкспертных. По авторитетному мнению ученых, диагностирование содержания сознания, даже если оно обладает правовой значимостью, теоретически не может выступать предметом судебно-психологического исследования, экспертиза обращает свой анализ непосредственно на субъект, а не на информацию, которой последний обладает [8]. Тем временем, примеров оставалось достаточно, чтобы засвидетельствовать факт проникновения в судебную практику в качестве доказательств исследований сомнительного свойства, что побудило подчеркнуть значимость этого вопроса и высшую судебную инстанцию в апелляционном определении от 07 июня 2017 по делу №73-АПУ 17-8 [1]. Приговором суда двое мужчин и женщина были осуждены за убийство в составе группы лиц. Один из них в ходе ссоры с потерпевшим на фоне распития спиртного схватил массивный металлический ковш и нанес им удары по голове жертвы. Из чувства сотоварищества к избиению присоединился второй мужчина, а позже и его родственница. Получив многочисленные повреждения от ударов ковшом, кулаками и ногами, вскоре потерпевший скончался. В апелляционных жалобах, всячески пытаясь уйти от ответственности, друзья принялись перекладывать вину друг на друга, обвинять в оговоре и лжи. Вышестоящая инстанция пришла к выводу о законности приговора, оценив совокупность доказательств виновности подсудимых, но, в свою очередь, не обошла вниманием заключения судебно-психологических экспертиз проверки показаний на месте с применением видео-фиксации. Так, исследуя вопросы «правдивости», «добровольности» и «самостоятельности» в словах фигурантов, эксперт полагался на их мимику, позы, жесты и реакции, именуемые «глазодвигательными», и констатировал факт дачи женщиной искренних показаний, а со стороны мужчин - наличие наряду с правдой придуманных событий. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда отметила, что по сути перед экспертом были поставлены юридические вопросы, связанные с оценкой достоверности показаний подозреваемых, что противоречит действующему процессуальному законодательству. Заключение и показания психолога по рассматриваемому делу были признаны недопустимыми с исключением из числа доказательств. Наконец, результатом длительной с 1980 года первопроходческой, но по большому счету безуспешной работы, стало подведение итоговой черты в ситуации с неправомерной оценкой достоверности показаний посредством экспертной практики. Сориентировав судей и практикующих юристов, затрачивающих время на дискуссионное обсуждение такого рода исследований, 29 июня 2021 года [13] пленум Верховного суда РФ внес изменения в постановление от 21 декабря 2010 года №28 «О судебной экспертизе по уголовным делам», фактически запретив их [14]. Судя по публикациям правоприменителей и обсуждениям на популярных интернет-форумах, такое положение вещей вполне устроило стороны. Но если судьба психологической экспертизы показаний с июня этого года стала недвусмысленно определена рамками рекомендаций пленума ВС РФ, то отношение к одорологическому экспертному направлению у ученых и практиков по-прежнему двусмысленно и колеблется в диапазоне «от поддержки до полного неприятия» [3, Бодров, 2009: 579]. Одорологическая экспертиза Информационный вакуум, в котором пребывает данный вид экспертизы, а также обыденные этические соображения, ведущие к неоправданному увязыванию в этом случае феномена доказательства не с правовой наукой, а исключительно с обонятельными способностями собак, тормозят его полноценную реализацию. Между тем, недооценивать ольфакторные исследования было бы, по меньшей мере, несправедливо. В научной литературе еще более чем полвека назад ученые прилагали усилия к обоснованию достоверности результатов идентификационных и диагностических методик изучения запаховых следов человека путем применения математических и статистических приемов, сравнения диагностических коэффициентов [3, Бодров, 2009]. Благодаря им, как оптимистично отметил заместитель Министра внутренних дел РФ Гостев А.А., в настоящее время объективность результатов ольфакторного исследования запаховых следов человека отнюдь не обусловливается «субъективным мнением» или «показаниями» используемых животных. Совокупность внедренных в исследование научно-разработанных и проверенных приемов и технологий тестирования предоставляет возможность весьма точно характеризовать и квалифицировать каждую реакцию собак-детекторов, фильтруя вероятные погрешности их сигнальной деятельности [4, Гостев, 2019: 2]. Возможные же неверные шаги и просчеты позволяют себе не столько четвероногие друзья человека, сколько управляющие собаками специалисты, порой невольно оказывающие негативное влияние на рефлекторную деятельность животных путем их неверной ориентации. Так, к примеру, неверному узнаванию нередко способствуют излишние условные рефлексы, возникающие у собаки-детектора и крайне нежелательные для чистоты эксперимента: разговоры участников исследований - переговариваясь в повторяющихся ситуациях, они могут провоцировать реакцию на конкретный объект без участия обоняния; идеомоторные сигналы оператора, управляющего собакой посредством поводка; не изученные экстрасенсорные сигналы лиц, осведомленных о местах размещения в ряду искомых объектов [18, Сулимов, 2019]. В этом контексте предостережением от возможных ошибок мог бы послужить критический контроль достоверности результатов проведенного исследования. Но и здесь все не так просто, если учесть отсутствие у правоприменителей четкого представления о методах, порядке и возможностях одорологической выборки. У Кореневского Ю.В., проанализировавшего позиции сторонников и противников названной экспертизы, возникла в этой связи череда вопросов. Если специалист дает заключение на основе исследования запахов, которое он лично не производил, сделав выводы целиком и полностью полагаясь на умения собак, то можно ли рассматривать его как эксперта в области одорологии? И правомерно ли присваивать такому роду исследования термин «экспертиза» с учетом того, что ни одно должностное лицо не имеет возможности полноценно проверить достоверность выборки? При этом ученый обращает внимание, что вряд ли кто-либо из самых убежденных сторонников одорологического метода решится утверждать, что собака «никогда не ошибается» [9, Кореневский, 2000: 30]. К слову, в прошлом даже активный сторонник одорологии, Р.С. Белкин, высказывал сомнение в достоверности идентификации человека по запаховым следам ввиду невозможности инструментальной проверки результатов кинологической выборки [2, Белкин, 1993: 47], а, по мнению А.Л. Протопопова, процессуальная фиксация выборки в виде акта экспертизы не только небесспорна, но и вовсе противозаконна [15, Протопопов, 1999: 36]. Отзываясь на эту критику, мы, тем не менее, осмелимся предположить, что здесь все не так однозначно. Нельзя не согласиться с тем, что, если собака идентифицировала запах среди других образцов, человеку приходится в полном смысле слова довериться сигнальным реакциям «хвостатого» детектора, которые, между тем, могут подвергаться случайным погрешностям в силу дрессировки, ошибок проводящего исследование специалиста и массы других факторов. Однако, когда четвероногий помощник взял след и привел следственно-оперативную группу к тайнику с искомыми предметами, вопрос доверия к собачьему чутью теряет свою остроту. Выводы Говоря о развитии теории судебной экспертизы, нельзя отстраняться от криминалистики и оперативно-розыскной деятельности, не только тесно связанным между собой, но и взаимообусловливающим друг друга [10, Майлис, 2013: 81], тем более в нынешней криминогенной ситуации, когда правоохранительные органы вынуждены вести поиск действенных способов, приемов и инструментов раскрытия преступлений. В этих условиях наиболее оптимальным выходом нам представляется не отказываться от современных форм собирания и исследования источников доказательств, а пойти по пути изучения практики их применения и совершенствования приемов работы в оперативно-розыскной деятельности. Так, привлечение собаки-детектора являлось бы оперативным ориентиром, эффективно выполняющим свою роль в целях преследования преступника или отыскания похищенного по следам запаха на местности. Не исключено, что идея использования результатов кинологической одорологии, как и экспертизы признаков так называемой «психологической достоверности», не лишена рационального зерна, но, как зачастую показывает практика, их потенциальная способность содействовать преодолению проблем доказывания в уголовном процессе оканчивается там, где начинается не внушающая доверия методологическая составляющая. Заключение Полагаем, что при достижении соответствующего уровня организационного и функционального развития института судебной экспертизы 5, Демина, 2020: 98] применение результатов частных экспертных исследований не способствовало бы подрыву доверия к правосудию, но до той поры усилия отдельных научных изысканий целесообразно направить по линии оперативно-розыскной деятельности в рамках потребностей современной криминалистики.

About the authors

Sergey M. Kocumbas

Belgorod National Research University; Belgorod Regional Court

Email: kocumbas@yandex.ru
Cand.Sci.(Law), deputy Chairman of Belgorod Regional Court, Associate Professor of the Forensic Science and Criminalistics Department Belgorod, Russia

Dar’ya A. Lyakhova

Belgorod Regional Court

Email: dashu-makeeva@yandex.ru
judicial Assistant to Deputy Chairman Belgorod, Russia

References

Supplementary files